?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Начало смотри здесь: https://naiwen.livejournal.com/1113093.html

Таким образом, в тюремной жизни Лукасинского произошла перемена. Хотя он оставался по-прежнему арестантом и продолжал содержаться под строгим надзором в Шлиссельбурге... но условия его жизни значительно изменились к лучшему. Он пользовался теперь большею свободой, получил светлую и сравнительно удобную камеру, немного одежды и самые необходимые вещи, на которые было ассигновано 100 рублей - на стол, письменные принадлежности, книги, а иногда и газеты. В июне 1862 г. к нему был допущен, по его просьбе, поддержанной Лепарским, католический священник, из рук которого он принял причастие. Теперь он имел возможность бывать в доме Лепарского, где он пользовался уважением и заботами. В особенности молодая дочь Лепарского Ольга окражала его сердечною заботливостью и заслужила его глубокую благодарность. Его посещали также многие сочувствовавшие ему русские из Петербурга, иногда и высокопоставленные, вроде Александра Суворова, приезжали взглянуть на него, как на чудо. И в этом сострадательном любопытстве чужих людей таилось что-то унизительное...
Таким образом, до него доходили теперь вести из внешнего мира. Он узнал постепенно все, что произошло в течение этого долгого сорокалетнего срока, узнал все, что происходило в России и в Польше в период подготовки реформ и в 1862-1863 годах.

В 1863 году уже полупомешанный Лукасинский стал вести что-то вроде дневника, одновременно представлявшего собой собрание отрывочных воспоминаний, отчасти заметки политического и нравственного содержания. Он закончил эти воспоминания: "новым (ст.стиля) 1864 годом" и позже в различное время прибавил еще некоторые заметки и отдельные мысли. Видно, что его дрожащая старческая рука с трудом держала перо и с неменьшим трудом он подбирал польские слова, пересыпая их русскими и французскими..."

И вот эти записки, которые пишет человек, проживший 40 лет в одиночном заточении, местами совершенно удивительны.

"Я не принадлежу больше этому миру. Свободный от страха и надежд и даже от предрассудков, предубеждений и страстей, мало соприкасаясь с настоящим, я живу исключительно в прошлом. Прошедшее - это мой пост, на котором я подготовляю себя к далекому путешествию в неизведанные края будущего. В таком настроении я надеюсь вскоре представить перед престолом Всемогущего и понесу с собой свою судьбу. свою жалобу на несправедливость и тиранию. Перед престолом Всевышнего я молить буду не о каре, не о мести, даже не о строгой справедливости - но об отеческом наставлении для виновных, об утешении и облегчении для страждущих, о согласии, мире и благословении для обоих народов. Мой голос слабее голоса вопиющего в пустыне, его не услышит ни одно живое существо. Прожив около сорока лет в одиночестве, я привык разговаривать сам с собой...
.. Поляк по рождению и воспитанию, я ненавидел Россию и ее жителей. Это был результат впечатлений, которые произвели на меня кровавые картины 1794 года (семилетним мальчиком Лукасинским был свидетелем резни в Праге во время подавления восстания Костюшко в 1794 году - РД). Годы, а с ними и опыт и глубже продуманная вера смягчила мои склонности и чувства. Продолжая любить больше всего мою родину, я не мог ненавидеть ни одного народа. И хотя я родился и воспитывался в католической религии, я представляю собою христианина по духу и истине, уважаю каждую религию и ее обряды, ценю только нравственность и хорошие дела...
... Сила не создает ничего. На штыки можно опереться, но присесть и отдохнуть на них невозможно. Суровые наказания сдерживают зло быстро, но не надолго..."

В июне 1865 года Лукасинского поразил удар. В течение нескольких месяцев, до сентябре, он, по его собственным словам, "изображал собой не боле как движущийся механизм, думающий лишь о том, чтобы скорее отправиться ad patres". В сентябре того же года он поправился настолько, что написал собственноручное письмо Лепарскому, покинувшему к тому времени пост коменданта Шлиссельбургской крепости. Это было длинное, единственное сохранившееся, письмо Лукасинского, написанное наполовину по-польски и по-французски. В этом письме, наряду с проблесками тонкой мысли, обнаруживались явные следы прогрессирующей душевной болезни.

"Я представляю собой или великого безумца, или великого мудреца. Я подобен молодому возлюбленному, намеревающемуся написать коротенькую записку с к своей возлюбленной и не знающему, где и как остановиться и пишущему длинное послание. В Варшаве обо мне много говорят, сожалея, что я переношу здесь различные страдания. Но там, в Варшаве, есть множество людей гораздо более несчастных, чем я, и их страдания болезненно отзываются в моей душе... Из всех членов Вашей семьи, генерал, чаще всего вспоминаю Ольгу. Я заметил, что перед отъездом она была грустна - желаю ей веселости и душевного покоя...
...Ежели одна только молитва могла бы даровать рай, то, без сомнения, туда бы попал умерший недавно старый кот капитанши Гусевой, ибо он только и делал, что ел, пил, спал да мурлыкал свои молитвы. Так бы проще всего было получить доступ на небеса. И я, подобный ему бездельник, имел бы право надеяться, что, как и он, подыщу себе там теплое местечко на печи. Если только на небесах есть печи на манер русских...
... Это бессвязное письмо является верным отражением моей головы и царящего в ней хаоса. Серьезное и смешное, веселое и грустное - все в ней перепутано без всякого порядка. Где я? Кто я? Одинокий и чужой, как сказочный вечный жид, без кровли и без отчизны. Что для меня Петербург, Париж, Лондон и весь мир, раз я не могу найти мою родину и могилу..."

Весной 1866 году, по свидетельству студента-медика Степуша, видевшего случайно Лукасинского в Шлиссельбурге, он был еще на ногах, "говорил языком польско-русско-французским и не терял надежды выйти на свободу". Все ходатайства его родных получить разрешение на свидание с ним остались без результата. С 1867 г. нет никаких сведений о Лукасинском. По-видимому, его разум совершенно померк. 27 февраля 1868 г. новый комендант Шлиссельбургской крепости, генерал-майор Гринбладт представил Александру II следующий рапорт: "Всеподданнейше доношу В.И.В., что содержавшийся в вверенной мне крепости секретный арестант Лукасинский сегодня волею божьею скончался".

После смерти Лукасинского все его бумаги передали в III Отделение Канцелярии Его Императорского Величества, где они были переведены на русский язык и вместе с оригиналом поданы Алексан- дру II. Ознакомившись с содержанием записок, царь приказал их опечатать и вскрывать лишь по особому царскому соизволению.
Таким образом, записки Лукасинского были причислены к самым секретным из хранившихся в архиве царского министерства внутренних дел документов, недоступным даже тем, кто имел право работать с секретными архивами.
Только в 1907 году польский историк Шимон Ашкенази путем каких-то невероятных придворных связей добился разрешения на работу с этими документами...

Comments

( 6 comments — Leave a comment )
urfinwe
Nov. 16th, 2014 01:47 pm (UTC)
Так чего он натворил-то?
naiwen
Nov. 16th, 2014 01:52 pm (UTC)
Ничего, кроме того, что основал тайное общество. Я же об этом уже несколько раз писала.
Никто не знает, почему с ним так обошлись. Ашкенази, его биограф, не знает. Я тоже не знаю. Никто из историков и мемуаристов не знает.
Я предполагала, что он мог сказать Николаю Павловичу что-то неприятное... ну такое, что вызвало бы у Николая Павловича жажду личной мести - но похоже, что он все-таки не встречался с Николаем Павловичем.
Возможно, Николай Павлович таким косвенным способом решил отомстить за то, что ему в руки не досталось практически никого из руководства Ноябрьского восстания, почти все - военное руководство, гражданская администрация, идеологи движения - успели срыть в эмиграцию. Ну надо же было отыграться на котиках хоть на ком-то?
helce
Nov. 16th, 2014 08:47 pm (UTC)
Я правильно прикинула, что он впервые оказался в тюрьме где-то в 35, а скончался в 81?
Не могу судить, насколько серьезным и "подрывным" для государства было преступление, которое потребовалось так наказывать, но к человеку испытываю бесконечное сострадание. Удивительно, что он к концу жизни сохранил еще довольно ясный разум.
naiwen
Nov. 17th, 2014 02:46 am (UTC)
арестован в 36, скончался в 82 года.
И как ни странно... слово сострадание, мне кажется, тут не вполне уместно (хотя, конечно, любой человек заслуживает жалости). Но тут как-то видно по его последним записям, что человек оказался настолько ВЫШЕ того, что с ним могли сделать - что речь о жалости как-то уже не идет.
Правильно сказать как? Уважение? Потрясение?
helce
Nov. 17th, 2014 07:03 am (UTC)
Это не жалость, это именно сострадание. Можно предположить, сколько мучений выпало на долю этого человека, прежде чем он пришел к такому возвышенному состоянию духа.
naiwen
Nov. 17th, 2014 06:18 pm (UTC)
Конечно, человек, который провел сорок лет в полной изоляции одиночного каземата, не может в полной мере сохранить здравый рассудок. Но он и не сумасшедший. Он... я бы сказала, что он юродивый в классическом понимании этого слова, Божий человек.
И невольно приходит мысль, как мало мы все-таки знаем о Человеке и его возможностях...
( 6 comments — Leave a comment )

Profile

девятнадцатый век 2
naiwen
Raisa D. (Naiwen)

Latest Month

June 2019
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Tags

Powered by LiveJournal.com