Raisa D. (Naiwen) (naiwen) wrote,
Raisa D. (Naiwen)
naiwen

Category:

История секретного узника (продолжение)...

Начало смотри здесь: https://naiwen.livejournal.com/1113093.html

Таким образом, в тюремной жизни Лукасинского произошла перемена. Хотя он оставался по-прежнему арестантом и продолжал содержаться под строгим надзором в Шлиссельбурге... но условия его жизни значительно изменились к лучшему. Он пользовался теперь большею свободой, получил светлую и сравнительно удобную камеру, немного одежды и самые необходимые вещи, на которые было ассигновано 100 рублей - на стол, письменные принадлежности, книги, а иногда и газеты. В июне 1862 г. к нему был допущен, по его просьбе, поддержанной Лепарским, католический священник, из рук которого он принял причастие. Теперь он имел возможность бывать в доме Лепарского, где он пользовался уважением и заботами. В особенности молодая дочь Лепарского Ольга окражала его сердечною заботливостью и заслужила его глубокую благодарность. Его посещали также многие сочувствовавшие ему русские из Петербурга, иногда и высокопоставленные, вроде Александра Суворова, приезжали взглянуть на него, как на чудо. И в этом сострадательном любопытстве чужих людей таилось что-то унизительное...
Таким образом, до него доходили теперь вести из внешнего мира. Он узнал постепенно все, что произошло в течение этого долгого сорокалетнего срока, узнал все, что происходило в России и в Польше в период подготовки реформ и в 1862-1863 годах.

В 1863 году уже полупомешанный Лукасинский стал вести что-то вроде дневника, одновременно представлявшего собой собрание отрывочных воспоминаний, отчасти заметки политического и нравственного содержания. Он закончил эти воспоминания: "новым (ст.стиля) 1864 годом" и позже в различное время прибавил еще некоторые заметки и отдельные мысли. Видно, что его дрожащая старческая рука с трудом держала перо и с неменьшим трудом он подбирал польские слова, пересыпая их русскими и французскими..."

И вот эти записки, которые пишет человек, проживший 40 лет в одиночном заточении, местами совершенно удивительны.

"Я не принадлежу больше этому миру. Свободный от страха и надежд и даже от предрассудков, предубеждений и страстей, мало соприкасаясь с настоящим, я живу исключительно в прошлом. Прошедшее - это мой пост, на котором я подготовляю себя к далекому путешествию в неизведанные края будущего. В таком настроении я надеюсь вскоре представить перед престолом Всемогущего и понесу с собой свою судьбу. свою жалобу на несправедливость и тиранию. Перед престолом Всевышнего я молить буду не о каре, не о мести, даже не о строгой справедливости - но об отеческом наставлении для виновных, об утешении и облегчении для страждущих, о согласии, мире и благословении для обоих народов. Мой голос слабее голоса вопиющего в пустыне, его не услышит ни одно живое существо. Прожив около сорока лет в одиночестве, я привык разговаривать сам с собой...
.. Поляк по рождению и воспитанию, я ненавидел Россию и ее жителей. Это был результат впечатлений, которые произвели на меня кровавые картины 1794 года (семилетним мальчиком Лукасинским был свидетелем резни в Праге во время подавления восстания Костюшко в 1794 году - РД). Годы, а с ними и опыт и глубже продуманная вера смягчила мои склонности и чувства. Продолжая любить больше всего мою родину, я не мог ненавидеть ни одного народа. И хотя я родился и воспитывался в католической религии, я представляю собою христианина по духу и истине, уважаю каждую религию и ее обряды, ценю только нравственность и хорошие дела...
... Сила не создает ничего. На штыки можно опереться, но присесть и отдохнуть на них невозможно. Суровые наказания сдерживают зло быстро, но не надолго..."

В июне 1865 года Лукасинского поразил удар. В течение нескольких месяцев, до сентябре, он, по его собственным словам, "изображал собой не боле как движущийся механизм, думающий лишь о том, чтобы скорее отправиться ad patres". В сентябре того же года он поправился настолько, что написал собственноручное письмо Лепарскому, покинувшему к тому времени пост коменданта Шлиссельбургской крепости. Это было длинное, единственное сохранившееся, письмо Лукасинского, написанное наполовину по-польски и по-французски. В этом письме, наряду с проблесками тонкой мысли, обнаруживались явные следы прогрессирующей душевной болезни.

"Я представляю собой или великого безумца, или великого мудреца. Я подобен молодому возлюбленному, намеревающемуся написать коротенькую записку с к своей возлюбленной и не знающему, где и как остановиться и пишущему длинное послание. В Варшаве обо мне много говорят, сожалея, что я переношу здесь различные страдания. Но там, в Варшаве, есть множество людей гораздо более несчастных, чем я, и их страдания болезненно отзываются в моей душе... Из всех членов Вашей семьи, генерал, чаще всего вспоминаю Ольгу. Я заметил, что перед отъездом она была грустна - желаю ей веселости и душевного покоя...
...Ежели одна только молитва могла бы даровать рай, то, без сомнения, туда бы попал умерший недавно старый кот капитанши Гусевой, ибо он только и делал, что ел, пил, спал да мурлыкал свои молитвы. Так бы проще всего было получить доступ на небеса. И я, подобный ему бездельник, имел бы право надеяться, что, как и он, подыщу себе там теплое местечко на печи. Если только на небесах есть печи на манер русских...
... Это бессвязное письмо является верным отражением моей головы и царящего в ней хаоса. Серьезное и смешное, веселое и грустное - все в ней перепутано без всякого порядка. Где я? Кто я? Одинокий и чужой, как сказочный вечный жид, без кровли и без отчизны. Что для меня Петербург, Париж, Лондон и весь мир, раз я не могу найти мою родину и могилу..."

Весной 1866 году, по свидетельству студента-медика Степуша, видевшего случайно Лукасинского в Шлиссельбурге, он был еще на ногах, "говорил языком польско-русско-французским и не терял надежды выйти на свободу". Все ходатайства его родных получить разрешение на свидание с ним остались без результата. С 1867 г. нет никаких сведений о Лукасинском. По-видимому, его разум совершенно померк. 27 февраля 1868 г. новый комендант Шлиссельбургской крепости, генерал-майор Гринбладт представил Александру II следующий рапорт: "Всеподданнейше доношу В.И.В., что содержавшийся в вверенной мне крепости секретный арестант Лукасинский сегодня волею божьею скончался".

После смерти Лукасинского все его бумаги передали в III Отделение Канцелярии Его Императорского Величества, где они были переведены на русский язык и вместе с оригиналом поданы Алексан- дру II. Ознакомившись с содержанием записок, царь приказал их опечатать и вскрывать лишь по особому царскому соизволению.
Таким образом, записки Лукасинского были причислены к самым секретным из хранившихся в архиве царского министерства внутренних дел документов, недоступным даже тем, кто имел право работать с секретными архивами.
Только в 1907 году польский историк Шимон Ашкенази путем каких-то невероятных придворных связей добился разрешения на работу с этими документами...
Tags: декабристы и их время, между 1820-ми и 1860-ми
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments