?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Оригинал: Olizar G. Pamiętniki. 1798—1865. Lwow, 1892.
Русская публикация в сокращении: "Русский вестник", 1893, NN 8-9

Вместо предисловия: http://naiwen.livejournal.com/1269941.html
Часть 2, глава 6: http://naiwen.livejournal.com/1270125.html
Часть 2, глава 8: http://naiwen.livejournal.com/1271264.html
Часть 2, глава 9: http://naiwen.livejournal.com/1277107.html
Часть 2, глава 10: http://naiwen.livejournal.com/1278007.html

Курсивом выделены фразы, написанные в оригинале по-французски

Жирным шрифтом выделены фразы, написанные в оригинале по-русски латинским транслитом.

Подчеркнуты слова и фразы, которые выделены в оригинале

[В квадратных скобках обозначены слова, фразы и абзацы, пропущенные в сокращенном переводе Копылова в «Русском вестнике» 1893 года]

* звездочками обозначены авторские примечания мемуариста
1) цифрами обозначены мои примечания (я не повторяю примечания о тех лицах, которые уже упоминались в предыдущих опубликованных главах)

Продолжаю публикацию мемуаров графа Олизара. Олизар все еще продолжает описывать свое заключение в Петропавловской крепости...


Глава XI

За длинным столом, [покрытым темно-зеленым сукном], сидели десяток с чем-то генералов, адъютантов с эполетами и аксельбантами, покрытыми черным крепом, также сбоку присел с левой стороны какой-то гражданский чиновник; [на другой стороне сбоку ближе к двери вновь генерал за особым столиком с двумя свечами, а напротив за вторым столиком какой-то флигель-адъютант], все в траурных знаках по покойному императору. [В глазах узника весь этот траурный церемониал имел суровую физиономию ночного трибунала, напоминающего средневековый таинственный Feh’m Gericht] 1)

Когда после первого ослепления я посмотрел [на сборище], то заметил, что во главе этого трибунала был генерал-фельдмейстер Татищев 2), [расово чистый москвитянин 3), не владеющим ни одним иностранным языком], за ним по правой стороне Великий князь Михаил 4), брат императора, по левой же стороне князь Николай Галицын 5), [начальник почт в империи, член государственного совета, старый паскудник, переодетый в почитателя восточной церкви]. Среди обоих рядов заседающих за столом господ инквизиторов я высматривал знакомых, это были генерал-адъютанты: Кутузов-Голенищев 6), петербургский губернатор, Бенкендорф 7) – позднее начальник жандармерии, Левашов, Потапов 8) и другие. За боковым столиком сидел граф Чернышев 9)– тогда граф, позднее князь, - исполняющий с чрезвычайным служебным усердием должность государственного обвинителя. Напротив сидел полковник Адлерберг 10), ныне генерал и министр двора.

Вначале что-то забормотал, обращаясь ко мне по-русски, Чернышев, но я, не отвечая ему, обратился к узнавшему меня Великому Князю со словами:
"Хотя я немного владею русским языком, но, прежде чем ответить генералу, прошу Ваше Императорское Высочество позволить мне говорить по-французски, так как этот язык мне лучше знаком: особенно когда речь о деле, в котором всякое неправильно употребленное или непонятное слово может иметь такое огромное влияние на мою дальнейшую судьбу».
Тут Великий князь, играя роль просителя, обратился к коллегам, особенно к председателю комиссии, за позволением говорить мне по-французски. То ли мое смелое обращение напрямую к Князю, [то ли пренебрежение и оставленный без ответа первый вопрос Чернышева жестоко его оскорбили – словом, он не мог мне этого забыть и был моим наизлейшим врагом на протяжении всего процесса.
Желая, вероятно, доказать, что для него французский язык наравне с русским, он начал переводить мне импровизированные вопросные пункты, на которые я должен был дать объяснения, но в одном месте запнулся и остановился…

Я этим воспользовался (все это было не слишком быстро) и отозвался: «Пусть господин генерал читает по-русски, я очень хорошо понимаю, было бы мне только позволено отвечать по-французски». Здесь его всемилостивейшее терпение не выдержало, и он взорвался резко и сказал мне в гневе: «Вам позволено лишь отвечать, а не вдаваться тут в вольные разговоры!»
Я на это, еще неторопливей: «Но что же я должен отвечать, когда спрашивающий молчит?» Затаенная усмешка пробежала по всем лицам, а особенно по открытой физиономии Великого князя, а взбешенный] Чернышев продолжил: «О, ваши фантазии скоро закончатся, скоро вы узнаете, что мы не нуждаемся ни в каких письменных свидетельствах, чтобы докопаться до ваших преступлений!»

Тогда, обращаясь к Великому князю, я сказал:
«Для чего же мне говорить, когда господин генерал, один из следователей, уже заранее объявляет, что и без доказательств, особенно письменных, сумеет обнаружить мою вину».
На это Великий князь Михаил отозвался, а за ним добрый хор: Кутузов, Левашов, Бенкендорф – повторили: «Нет, не подумайте, что духом этой комиссии есть вымысел вины, конечно, все мы будем рады видеть вас ошибочно замешанным в этом деле!»

Эти участливые слова значительно исправили дело, и Чернышев замолк, а я в своих ответах был воздержан 11). Вопросы, которые мне задавали разные члены комиссии во время этого двухчасового допроса, достаточно обрисовали их характеры, о двоих только вспомню.
Полицмейстер князь Галицын, когда я рассказывал о моих отношениях с скомпрометированными военными и добавил: «я с ними виделся, как в каждом хорошем обществе», - спросил меня:
- Что слышали вы, месье, о хорошем обществе?
На это я живо ответил: «Собрание мужчин и женщин, сидящих вокруг круглого стола, вкушающих чай и приятно общающихся».
Голицын был весьма умен и не оскорбился, [подобно Чернышеву, на этот ответ, однако желая меня сбить с толка], добавил:
- И кого же вы встречали чаще всего во время этих бесед?
- Мадам Катагривову, вашу сестру
12), - отвечал я [(горбатая старая дева, осевшая в Киеве на богомолье)], - мадам великую графиню Браницкую 13), не говоря уже о семье генерала Раевского.
Галицын замолк, но Великий князь отозвался: «Мы имеем доказательства ваших интимных отношений с этой упомянутой семьей. Можете ли вы объяснить нам мотивы вашего путешествия и пребывания в Крыму?»

Я знал, что нашли в моих бумагах интимное письмо Сергея Муравьева, сообщающее мне о помолвке Марии Раевской с Волконским, поэтому я ответил: «Ваше Высочество! Если я еще имею какое-то право на доверие к своим словам, имею честь уверить Ваше Императорское Высочество, что мое добровольное изгнание в Крым не имело других мотивов, кроме личных сердечных дел, и ни в коей мере не в компетенции этого высочайшего трибунала»
На это Великий князь, поклонившись, ответил: «Извините за мою бестактность!»
[Итак, морально я уже победил комиссию: я видел, что за исключением показаний нескольких арестованных, ни одного настоящего доказательства представить против меня не сумеют, так как мой секрет оставался только в душе Анастасия Гродецкого, а это – несгибаемая душа!] 14)

Тут пора вспомнить об откровенностях несчастного князя Антония Яблоновского из Аннополя; говорю несчастного, так как этот человек имел доброе сердце и благородные устремления; прекрасное, однако не основанное на религиозных принципах заграничное воспитание, сделало его игрушкой чувств и собственных страстей.
Привыкший жить в удобствах и роскоши, он боялся страданий физических, которыми его запугали! Он доверился сразу, возможно избыточно, своему разуму, выражал позднее великое раскаяние, но в своих показаниях не считался с правдой для поправки личного положения. Первейшей и наивысшей ошибкой Яблоновского была слепая вера в Пестеля; вопреки уставу общества он ему дал собственноручно записанный по памяти список лиц, принадлежащих к польскому патриотическому союзу. [Пестель потребовал это от него как доказательство, что оба общества вполне договорились, и будут действовать вместе каждый в своем кругу. Этот список, отданный как собственноручное письмо Яблоновского, император получил от Пестеля] 15). Из него как из реестра схватили и привезли всех, кого пожелали, и это шло потом на руку злополучным показаниям Яблоновского. **

Но вернемся к великолепному трибуналу следственной комиссии. После двухчасового допроса тем же порядком с завязанными глазами меня проводили в мою клетку, и я утешал себя тем, что по крайней мере процесс уже начался. Через пару дней приносят мне пакет, где были вопросы комиссии fracta pagina 16) на 16 листах. Что за счастье! Какое занятие! после шести недель вынужденной праздности!.. 17)
[Учтивый Глухов принес мне перо, чернила и под счет хочет мне дать 16 листов белой бумаги **

Я попросил о 20, во-первых, потому что мне хотелось переписать хоть частично копию моих ответов, во-вторых, я подумал о новом способе развлечения в круглосуточной скуке, выдирая пальцами разные рисунки из оставшейся бумаги. Я узнал от одного стражника, что у него есть дочка, талантливо рисующая; чтобы расположить отца, выдирал для нее множество фигур людей или животных и развил таким способом талант необычайный, который мне потом в жизни принес много поклонников, но также и недругов, как и все мои черты и существенные недостатки, ибо в любой момент людей можно удивить глупостью, но привлечь и убедить их бывает гораздо труднее].
Среди вопросов был один довольно интересный: какое моральное или денежное влияние могла иметь Англия на польские патриотические общества? (уже тогда, в 1826 году не очень верили в верную дружбу Англии). 18)
[Почти каждый мой ответ начинался с сакраментальных слов: не знаю. Но, позволяя себе кое-где собственные замечания], я прибавил под этим пунктом: «Если я должен объявить мое частное мнение, мне кажется, что эта нация не одалживает свои деньги иначе как под хороший залог»

Через несколько проплывших дней будят меня в непривычный ночной час. Входит адъютант коменданта крепости, объявляя… что я свободен! 19) Что генерал Сукин, получивший вечером приказ от императора об освобождении меня из заключения, не хочет затягивать ни одной минуты мой выход и что просит меня к себе на ужин. Пораженный такой почти неожиданной новостью, я прошу его, чтобы позволил мне по крайней мере переночевать на месте, так как не имею при себе ни вещей, ни какого-либо удостоверения личности, также ни одного родственника или друга в Петербурге, [которых мог бы поприветствовать, явившись из такого места и в такое время – поэтому мог быть еще раз арестован первым же полицейским как ночной бродяга и вместо этой благородной кутузки переночевать на съезжей (арестантский дом для простолюдинов). Но не было позволено. Генерал приказал. Ведь даже благую весть не сумели объявить иначе как резко и так по-грубиянски ее дополнить!] Итак, везет меня адъютант, в этот раз уже без завязанных глаз, к коменданту, который принимает меня в ярко освещенном салоне, и уже не по-русски, а на чистейшем французском выпаливает радостный комплимент о моей невиновности, а на вопрос, который я перед этим задал адъютанту, сообщил мне, что он уже это предвидел и распорядился приготовить для меня на эту ночь апартаменты в своем доме.

[Я должен был капитулировать перед таким гостеприимством, но быть может трудно поверить, насколько это внезапное изменение положения, яркий свет, всякие удобства влияли на мой разум, возбуждая тоску о друзьях, судьбы которых мне неведомы, и какой-то род стыда, что я свободен, когда столько еще страдают! Все эти чувства так повлияли, что впервые с момента ареста лишь эту ночь я провел совершенно без сна, в то время как на грубо перевязанной копне сена, служащей подушкой, и на лошадиной попоне вместо простыни, опираясь ногами на табурет, так как кровать была мне короткой, в Нм.12 я превосходно храпел!]
Наутро комендант сам пришел меня проведать и вручил два письма; одно на большом листе: это было удостоверение моей невиновности, подписанное всеми членами комиссии; другое, поменьше, предписание в цейхгауз, где хранились мои вещи и деньги. Вслед за ним солдат принес также огромный мешок бумаг, отнятых у меня, на которых были еще следы государственных печатей. Комендант передал их мне лично в руки: «Вот ваши найденные бумаги, отныне бесполезные; возможно, вы имели бы достаточно времени в течение вашего пребывания в городе, чтобы привести их в порядок».

* Спустя несколько десятков лет, после возвращения Яблоновского из Сибири, я был первым из скомпрометированных им соотечественников, который встретил его в Киеве. Я не хотел верить своим глазам, когда увидел его молящимся в костеле. Протянул ему руку, которую он пожать не смел. «Как, - воскликнул он, - вы на меня не рассержены, вы не боитесь меня». Я ему ответил: «По крайней мере, не в этом месте, мог ли ты, князь, на это надеяться?» Я договорился с ним о встрече, и слова, которые услышал от него о пережитом, накрепко запрятал в памяти (примечание мемуариста)

** Вскоре я достал немного бумаги и помог себе в индустрии счета шагов, которые совершал для ежедневного движения в иллюзии прогулки по моей каморке; имел вдоль 7 шагов – а сделал 2 версты за день, то есть более 3000 шагов, которые обозначал загибами бумаги. 20) При невской воде, грубом ржаном хлебе и таком движении, отлично сохранил здоровье (примечание мемуариста).

Примечания

1) Fehm Gericht – средневековые секретные трибуналы в Вестфалии, существовавшие с XII до XVI века, для защиты общественного спокойствия, предупреждения преступлений и особенно для охраны католической религии; заседания таких трибуналов происходили в виде таинственных мистерий

2) Татищев Александр Иванович (1763-1833), военный министр, в январе 1826 года был назначен председателем Следственного комитета по делу о декабристах. Декабрист А. Е. Розен так вспоминал о Татищеве: «Председатель комиссии Татищев редко вмешивался в разбор дела; он только иногда замечал слишком ретивым ответчикам: „Вы, господа, читали всё — и Destutt-Tracy, и Benjamin Constant, и Bentame — и вот куда попали, а я всю жизнь мою читал только священное писание, и смотрите, что заслужил“, — показывая на два ряда звёзд, освещавших грудь его.» (Розен А.Е. Записки декабриста. Иркутск, 1984). По воспоминаниям других декабристов, Татищев на заседаниях часто спал и только изредка просыпался.

3) Слово «москвитятин» (moskwitianin), производное от названия государства «Московия», употребляется здесь в иронически-унижительном смысле (вероятно, даже более эмоционально окрашенном, чем распространенное слово «москаль»)

4) Михаил Павлович, великий князь (1798-1849), четвертый сын Павла I и Марии Федоровны, младший брат императоров Александра I и Николая I. Был назначен членом Следственного комитета, однако принимал участие в заседаниях редко. Один из членов Следственного комитета, Адлерберг, делавший зарисовки заседаний (по другим данным, автором рисунков был чиновник Следственного комитета А.Ивановский), нарисовал на месте Великого князя пустой стул и подписал «очень хороший человек, и жаль, что редко приезжает». (Олизару, можно сказать, повезло). Известно также, что он ходатайствовал о смягчении наказания для поэта Вильгельма Кюхельбекера, который 14 декабря 1825 года на Сенатской площади пытался выстрелить (неудачно) в Великого князя.

5) Голицын Александр Николаевич (1773-1844) (у Олизара в мемуарах в некоторых случаях указано «Галицын», в других «Голицын»), государственный деятель, занимавший при Александре I посты обер-прокурора Синода (1803-1816), затем министра просвещения (1816-1824) и др. Основатель Русского библейского общества. Оставил по себе неоднозначную память, в молодости вольнодумец и вольтерьянец, в дальнейшем превратился в крайне религиозного человека с мистической окраской, насаждал клерикализм в системе образования, был известен также развратным поведением и интимными связями с мужчинами (что достаточно негативно воспринималось в то время)

6) Голенищев-Кутузов Павел Васильевич (1772-1843), генерал, участник войны 1812 годла и заграничных походов, член Государственного совета. В декабре 1825 года сменил убитого Милорадовича на посту губернатора Санкт-Петербурга. Член Следственного комитета. Впоследствии, 13 июля 1826 года, лично руководил казнью пятерых декабристов и отправил об этом Николаю I официальный отчет.

7) Бенкендорф Александр Христофорович (1782-1844), генерал-адъютант, участник войны 1812 года и заграничных походов, член Следственного комитета. Впоследствии – шеф жандармов и руководитель III отделения Собственной Е.И.В.Канцелярии, занимавшегося политическим сыском в империи.

8) Потапов Алексей Николаевич (1772-1847), генерал, участник войны 1812 года и заграничных походов, член Государственного совета, дежурный генерал Главного штаба. 14 декабря 1825 года Потапов был среди войск, собранных для подавления выступления декабристов и пожалован императором Николаем I в генерал-адъютанты. Назначен членом Следственного комитета, за что впоследствии пожалован в генерал-лейтенанты.

9) Чернышев Александр Иванович (1785-1857), генерал-адъютант, участник войны 1812 года и заграничных походов, военно-дипломатический агент. С декабря 1825 года руководил следствием по делу декабристов на Украине, затем включен в состав Следственного комитета в Петербурге. По воспоминаниям большинства декабристов, из всех следователей Чернышев был самым грубым, жестоким и некорректным, Олизар тут не исключение. Впоследствии на протяжении многих лет (1827-1852) занимал должность военного министра.

10) Адлерберг Эдуард Федорович (1791-1884) (впоследствии, в православном крещении, Владимир Федорович) – полковник, выпускник Пажеского корпуса (где учился вместе с декабристом Пестелем), участник войны 1812 года и заграничных походов. Член Следственного комитета. Во время заседаний комитета делал зарисовки (см.примечание 4). Впоследствии занимал различные государственные должности, в частности с 1852 по 1870 годы был министром двора, о чем упоминает Олизар.

11) В журналах Следственного комитета от 9 февраля о допросе Олизара сказано так: «граф Олизар продолжал отрицаться от всякой принадлежности к какому-либо тайному обществу» (ВД, том 16, стр. 93)

12) Кологривова Елизавета Михайловна (1777-1845) (у Олизара ошибочно – Катагривова), урожденная княжна Голицына – по матери сводная сестра А.Н.Голицына (см.примечание 5). Мать А.Н.Голицына, Александра Александровна, урожденная Хитрово, овдовела через две недели после рождения сына и в 1776 году вышла замуж за М.А.Кологривова, от которого имела двоих детей – дочь Елизавету и сына Дмитрия, впоследствии известного в светском обществе весельчака и балагура. Елизавета Кологривова, с детства горбатая, старая дева, была истовой богомолкой, увлекалась мистицизмом, сеансами магнетизма и ясновидения.

13) Браницкая Александра Васильевна (1754-1838), урожденная Энгельгарт, графиня, вдова бывшего коронного гетмана Польши Ксаверия Браницкого (1731-1819), племянница фаворита Екатерины II Григория Потемкина и в молодости – его любовница; одна из богатейших помещиц своего времени. После смерти мужа жила в своем имении в Белой Церкви на Украине

14) В другом месте мемуаров Олизар рассказывает о том, что именно Гродецкий принял его в члены Патриотического общества – но, поскольку Олизар сразу после этого уехал в Крым и ни в какой реальной деятельности участия не принимал, то о его членстве, по-видимому, никому больше с определенностью не было известно

15) Единственная известная встреча Яблоновского и Пестеля состоялась во время Киевских контрактов в январе 1825 года. Данные о якобы переданном Яблоновским Пестелю письменном списке членов Патриотического общества, по-видимому, вряд ли соответствуют действительности – тем более, если бы такой письменный список и существовал, все письменные документы тайного общества были уничтожены Пестелем перед арестом. На первом дворцовом допросе 3 января 1826 года Пестель назвал нескольких известных ему или предполагаемых членов польских тайных обществ, в том числе Яблоновского, Гродецкого, Тарновского, Ходкевича, Олизара, Проскуру, а также генералов Хлопицкого и Княжевича (которые на самом деле не были членами тайных обществ). При следующем допросе 13 января Пестель вспомнил также Чарковского, Мошинского, «старика графа Потоцкого живущего близ Бердичева и шляхтича Рутковского» (эти лица, кажется, не упоминаются более нигде и никем) и доктора Плесселя (к этому времени покойного) (ВД, том 4, стр.116). Яблоновский на следствии назвал гораздо больше имен, в том числе варшавских членов Патриотического общества – о которых, конечно, Пестелю не было известно.

16) Fracta pagina – тип полиграфии или делопроизводства, при котором лист делился вертикально на две части – например, при проведении следствия, вопросы записывались с левой стороны, а для ответов оставалось пустое место справа. Такой тип делопроизводства был распространен, в частности, в старой Речи Посполитой; однако на самом деле Следственный комитет редко использовал эту форму делопроизводства, чаще вопросы писались подряд, а для ответов давались чистые листы (что далее подтверждает и Олизар). Не видя самого следственного дела Олизара, трудно сказать, как именно выглядит этот допрос.

17) «После шести недель вынужденной праздности» - на самом деле Олизар провел в крепости всего лишь около трех с половиной недель, с 21 января по 14 февраля 1826 года, а к моменту получения вопрос из Следственного комитета (так как устный допрос его в комитета состоялся 9 февраля) – менее трех недель. Так обманчиво может быть время в тюрьме.

18) Информацию о предполагаемых связях польских тайных обществ с Англией впервые сообщил Пестель на дворцовом допросе 3 января 1826 года, при этом Пестель ссылался на слова самих поляков во время Киевских переговоров в январе 1825 года: «Оные (т.е.Яблоновский и Гродецкий) мне говорили, что общество их в сношении с обществами прусским, венгерским, италианским, и даже в сношении с англинским правительством, от коего получали деньги». (ВД, том 4, стр. 81). На самом деле это было распространенным явлением среди тайных организаций того времени: все общества вольно или невольно склонны были преувеличивать свои силы и объявлять друг другу о несуществующих союзниках. Со слов Пестеля, вопрос о связях польских тайных обществ с Англией далее задавался многим подследственным. Например, Сергея Муравьева-Апостола об этом спрашивали так: «Слышали ли вы и от кого о разговоре польских членов князя Яблоновского и Гродецкого, что польские общества находятся в сношениях с прусским, венгерским и итальянским тайными обществами и даже с Англиею, от которой получают деньги, ожидают оружия и содействия?..» (ВД, том 4, стр. 270). Сходные формулировки содержатся и в других следственных делах. Однако все подследственные факт сотрудничества с Англией отрицали.

19) Олизар был освобожден с аттестатом о невиновности 14 февраля 1826 года, о чем имеется отметка в журналах Следственного комитета

20) У Олизара получается, что его камера имела вдоль около 5 метров (7 шагов, один шаг равен примерно 0.7 метра). Сравни с описанием А.Е.Розена, который сидел в Кронверкской куртине в номере 13: «Все эти загородки только что были сделаны из сырого лесу в два ряда, по двум продольным стенам куртины, наружная стена имела треугольные, а внутренняя – четырехугольные каморки и стойла, в четыре аршина длины и три аршина ширины. Гипотенуза моего треугольника была почти в шесть аршин длины». (Розен А.Е. Записки декабриста…). Аршин – 0.7112 метра, то есть как раз примерно один шаг. То есть, если считать измерения обоих правильными, Олизару досталась еще не самая маленькая камера…


Интересно, может в мемуары Олизара тоже картинки повставлять? Разных лиц, которые упоминаются, и проч...

Comments

( 8 comments — Leave a comment )
tindomerele
Sep. 1st, 2015 06:42 pm (UTC)
Спасибо, очень интересно. Особенно в отношении личностей следственного комитета.
naiwen
Sep. 1st, 2015 06:43 pm (UTC)
спасибо, что читаете :)
А насчет личностей Следственного комитета, Олизар - добрый человек, но умеет быть беспощадно ироничным троллем :)
tal_gilas
Sep. 1st, 2015 06:49 pm (UTC)
Чернышев, судя по отзывам, был таки изрядным хамом и брал горлом, что называется...
naiwen
Sep. 1st, 2015 06:55 pm (UTC)
ну так в отношении Чернышева все мемуаристы, кажется, дружно сходятся :)
kemenkiri
Sep. 1st, 2015 08:58 pm (UTC)
С интересом продолжаю читать, спасибо тебе за труды!

Список, переданный импеатору... Господи, сколько же еще странных слухов о Павле ходит по литературе!..

"предписание в цейхгауз, где хранились мои вещи и деньги"
А вещей у него, сколько я помню, было какое-то невероятное количество!

"Олизару досталась еще не самая маленькая камера"
Я уже подумала, глядя на схему Вершевской, что Олизару досталась "целая" камера, а Розену - из тех, где похожее помещение было разгорожено на две... Но, судя по схеме, они оба сидели в "больших", да еще ровно соседних. И кого сглючило с размером?..

С прошлой записи забыла - там заинтересовало это противопоставление русских, которые боялись быть скопрометированы, и поляков, которые не боялись. В общем, логично - он-то видит *оправданных* русских, а сибирского братства кого попало не видит. Впрочем тут получается,что Яблоновский как раз рассчитывает, что его будут бояться или как-то иначе избегать.

naiwen
Sep. 2nd, 2015 02:43 am (UTC)
Он сам в другой главе мемуаров, помнится, пишет о том, что у него с собой был "узелочек" :) я хотела это место прокомментировать, но не нашла у себя выписанную в ГАРФе цитату о том, как у него там был с собой сундук с вином и что-то еще :))
Я тоже посмотрела на схему. Розен четко описывает, что он сидел в "треугольной" камере, то есть боковушке. Но из схемы Вершевской этого не следует.
Яблоновский-то боится не потому, что сидел, а потому, что сидел и всех выдал, поэтому вероятно его многие избегали. В этом отношении, я полагаю, польское общество более ригористично, чем русское. А про переданный Пестелем список поляков, мы предположили с Натали, что кто-то намеренно пустил такой слух (потому что похожая история была с Шиповым).
kemenkiri
Sep. 2nd, 2015 11:21 am (UTC)
"Узелочек", ага! Вот проверила - два чемодана и один сундук, вообще первое место по количеству вещей среди арестованных! Ну, по крайней мере, из того, что мне попадалось. Когда читала этот фрагмент, еще подумала, что хорошо, что его освободили, повезло... военному министерству и почтовому ведомству. Они бы с БОЛЬШИМИ приключениями высылали такую кучу почтой!
naiwen
Sep. 2nd, 2015 07:00 pm (UTC)
ну, возможно, для самого Олизара два чемодана и сундук - это примерно как узелочек :)) (кому суп жидок, как известно) :))
слушай, а у тебя не осталось точной цитаты и ссылки? Я бы вставила все-таки в примечания :))
( 8 comments — Leave a comment )

Profile

девятнадцатый век 2
naiwen
Raisa D. (Naiwen)

Latest Month

June 2019
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Tags

Powered by LiveJournal.com