?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

В одной современной статье на днях попалась фраза о том, что, дескать, "шляхетский менталитет с его обостренным чувством собственного достоинства порой принимал формы смешные, порой омерзительные, но мог быть и источником высокого героизма". Про "смешные и омерзительные формы" вы уже прочли у Короленко в "Гарнолужском панстве" :)
Поговорим теперь немного о "высоком героизме".
Я расскажу две истории - и, хотя по хронологии следовало бы поменять рассказы местами, тем не менее этот будет первым (выкладываю просто по мере обработки и подготовки материала).

История - это люди и судьбы. На самом деле в истории шестьдесят третьего года смешное, омерзительное и героическое подчас легко и причудливо сплеталось в одних и тех же лицах, что в целом не очень удивительно - все это живая жизнь живых людей.
Но эта история действительно экстраординарна, от нее веет чем-то очень высоким, очень эпическим... очень толкиновским, если хотите.

... Тот самый упомянутый "шляхетский менталитет" во многом стал причиной разгрома восстания. Бесконечная чехарда партий и комитетов, "красных" и "белых", "левых" и "правых", сменяющих друг друга; дезорганизованность, неподготовленные решения, война амбиций и самолюбий, неумение лидеров догориться между собой хоть о самом малом - все это сыграло роковую роль в том, что к осени 1863 года от восстания уже оставались рожки да ножки. К тому моменту, когда неожиданно во главе повстанческого руководства оказался человек ответственный, порядочный и внепартийный, было уже слишком поздно.
Невозможно, впрочем, сказать задним числом, имело бы восстание шансы на успех в случае, если бы такой человек возглавил его с самого начала; невозможно также сказать и о том, хороша или плоха была бы возможная победа восстания для Польши, России и вообще мирового исторического процесса: история не знает сослагательного наклонения.
...И, опять-таки, как ни относиться к Польше, полякам, польским восстаниям, польскому национальному движению - но я предположу, что человек, вся недолгая жизнь которого стала квинтэссенцией принципа "делай что должно, и будь, что будет", - не может не вызывать по крайней мере своеобразного уважения.


Наверное, первое, что требует пояснения в биографии Ромуальда Траугута, - это его звучащая совсем не по-польски фамилия. Первый из рода Траугутов - это был, вероятно, прадед Ромуальда - был выходцем из Саксонии и появился в Польше в первой половине восемнадцатого века. Но поляком чувствовал себя уже дед Ромуальда. Якуб Траугут был участником восстания 1794 года; как пехотный капитан, он участвовал в сражении с прусскими войсками под Варшавой, заслужив похвалы Тадеуша Костюшко.
Родители Ромуальда были из обедневших дворян Западной Белоруссии и арендовали имение близ южной опушки знаменитой Беловежской пущи. Среди тогдашнего польского дворянства нередки были семьи, где "патриотические традиции" и заветная повстанческая сабля передавались по наследству из поколения в поколение: когда дед в войске Костюшко, отец в Ноябрьском восстании, а внук - в Январском... Но в семействе Траугут, похоже, после дедушки Якуба следующее поколение вело образ жизни самых обычных тихих обывателей, не вмешивавшихся в политику. И начало биографии внука тоже поначалу никак не предвещало его будущей роли в Январском восстании.
Ромуальд родился в 1826 году; ребенку было всего два года, когда умерла его мать. Воспитательницей стала бабушка Юстина Блоцкая - энергичная, властная женщина, она не баловала внука и заставляла его учиться. В 1842 году Ромуальд окончил с серебряной медалью гимназию в Свислочи, и, поскольку проявлял особый интерес к математике и рисованию, собирался стать военным инженером. Однако попытка поступить в Инженерную академию в Петербурге окончилась неудачей, и восемнадцати лет Ромуальд вступил юнкером в 3-й саперный батальон, квартировавший неподалеку от Варшавы. Прошло более трех лет, прежде чем Траугут получил первое офицерское звание прапорщика.
Этого исполнительного офицера, бывшего на хорошем счету у начальства, уже в те годы отличали замкнутость и необщительность. Благодаря очкам, которые он вынужден был носить с юных лет из-за сильной близорукости, он казался много старше ровесников-офицеров. Все современники писали о нем, как о человеке неизменно спокойном, молчаливом, ровным в обращении с сослуживцами, но не завязывавшим ни с кем близких дружеских отношений.
... Сдержанность была чертой на протяжении всей его жизни. Его внутренний мир оставался почти неизвестен окружающим, и поэтому так много дыр и безответных вопросов в его короткой биографии.

Между тем весной 1849 года 3-й саперный батальон в составе действующей армии был двинут на подавление революции в Венгрии. В послужном списке прапорщика Траугута появляются записи об участии в боевых действиях - в исправлении горных дорог, строительстве мостов, редутов. "Под сильными пушечными выстрелами находился при исправлении моста через большой овраг, разрушенного неприятелем", - так начинается боевая биография Траугута.
Венгерская компания была завершена, и вновь потянулись месяцы гарнизонной службы. Подпоручик Траугут пользуется доверием начальства и сослуживцев и его избирают батальонным казначеем; кроме того он преподает в школе для нижних чинов. В 1852 году Ромуальд женится на дочери варшавского ювелира Анне Пикель; и об этом браке нам известно разве что то, что жена его происходила из протестантской семьи, в то время как сам Ромуальд всю жизнь был верующим и очень искренним католиком. Спустя год появляется на свет первая дочь, получившая имя в честь матери. Молодой семье помогает в домашних заботах перебравшаяся к ним бабушка Юстина.

Тихое семейное счастье недолго было уделом Траугута. Началась Крымская война. В конце 1853 года батальон выступил на театр военных действий в Дунайские княжества, а уже в марте 1854 года поручик Траугут возводит под огнем турок позиции батарей и переправы на Дунае, затем участвует в неудачной осаде Силистрии и отступлении армии из Дунайских княжеств. Высадка англо-французских войск переместила основной театр войны в Крым. В апреле 1855 года 3-й саперный батальон прибывает в Севастополь.

Процитируем послужной список Ромуальда Траугута:
"С 22 апреля по 19 июля находился в гарнизоне Севастополя, в промежутке сего времени участвовал 30-го апреля и в ночь с 30-го апреля на 1 мая при производстве работ на оборонительной линии Севастополя под огнем неприятеля, 1 мая находился под штуцерным огнем против всей оборонительной линии Севастополя, 6 мая в сильном артиллерийском и штуцерном огне неприятеля, 9 мая в усиленном бамбардировании 4-го бастиона, 10 мая и в ночь с 10 на 11 мая в сильном артиллерийском и штуцерном огне неприятеля, при отбитии неприятеля в силе 12 тысяч человек генерал-лейтенантом Хрулевым от траншей между 5-м и 6-м бастионами, с 11 на 12 мая при атаке неприятелем в значительном числе траншей между 5-м и 6-м бастионами, с 5 на 6 июня в усиленной канонаде неприятеля по всей оборонительной линии Севастополя и 6 июня в отбитии штурма г.Севастополя".

В осажденном городе боевой труд саперов не уступал по опасности и изнурительности службе пехотинцев, артиллеристов, моряков. К Ромуальду Траугуту судьба была благосклонна: находясь на опаснейших участках севастопольских укреплений, он остался невредим.

Историк Н.В.Берг, впоследствии беседовавший со многими бывшими сослуживцами Траугута, описывал не только его неизменное спокойствие и замкнутость. Под его пером эти черты характера Траугута приобретали неожиданное политическое звучание. В то время, по его словам, когда "другие поляки (которыми был переполнен штаб Южной армии и войск в Крыму) при каждом успехе нашего оружия не выдерживали характера: бесцеременно забивались в свои палатки и сидели там насупясь, вследствие чего их называли "термометрами наших и французских побед", Траугут был тогда неизменно один и тот же: невозмутимый, замкнутый в себе, неулыбавшийся, нехмурившийся, не выражавший ни одним жестом никакой мысли. Он спокойно ходил по лагерю штаба вместе с офицерами русского происхождения..."

В июле 1855 года Траугут был переведен в главный штаб Южной армии (именно это время описывает Берг в приведенной цитате). Здесь ему была поручена должность армейского казначея, а через некоторое время должность старшего адъютанта. В Харьков, новое место службы Траугута, приезжает его семья и здесь же рождается вторая дочь, Алоиза. В 1857 году Траугут (произведенный тем временем за отличие в сражениях в чин штабс-капитана) назначается казначеем временной комиссии, учрежденной для окончания дел и счетов главного штаба и интендантства бывшей 2-й армии. Это была весьма ответственная и малоприятная должность: через руки Траугута проходили сотни документов, говоривших о том возмущавшем всю Россию неслыханном казнокрадстве, которое царило в интенданстве армии, истекавшей кровью в Севастополе. Траугут обрадовался, когда комиссия, наконец, была ликвидирована и его откомандировали в распоряжение корпуса военных инженеров в Петербурге.
В Петербург он прибыл в январе 1859 года и вкоре получил назначение в "техническое гальваническое заведение". После поражения в Крымской войне военное руководство стало принимать меры к улучшению оснащения войск и техническому прогрессу. Новые обязанности пришлись Траугуту по душе: он работал с напряжением и большой охотой, слушал лекции по физике и химии профессоров Ходнева и Ленца, просиживал долгие часы в библиотеках.

Но с переездом в Петербург на семью Траугутов начали сыпаться тяжелые удары. Один за другим умерли сначала двое младенцев-близнецов, за ними - бабушка Юстина, а в декабре 1859 года последовало новое страшное горе - смерть Анны Траугут. От большой дружной семьи, приехавшей в начале года в столицу империи, остался лишь подавленный несчастьями вдовец с двумя крохотными дочерьми.
Вскоре Траугут получил известие еще об одной смерти - в своем имении в Кобринском уезде умер брат бабушки Юстины, и Траугут становился единственным наследником. Правда, имение не было богатым, но оно все же открывало возможность устроить заново свою судьбу, а главное - судьбу детей. Траугут не сразу принял решение: сначала съездил на родину в отпуск, в 1861 году взял уже более длительный отпуск, а затем подал прошение об отставке и поселился в Острове (так называлось имение). В июне 1862 года Траугут был уволен "за болезнью" в чине подполковника.
Жизнь в маленькой полесской деревушке протекала размеренно и спокойно, а необщительный характер нового островского помещика не способствовал завязыванию контактов...

Вас пока еще ничего не смущает в этой биографии?

...Давайте еще раз посмотрим на всю эту ситуацию. Офицер-поляк добросовестно, судя по всей отзывам и имеющейся информации, служит в царской армии, которая большинством его соплеменников воспринималась как армия карателей и оккупантов. Само по себе это, пожалуй, не слишком удивительно (или удивительно разве что в свете последующих событий) - поскольку среди поляков-офицеров были самые разные люди: как те, кто с началом восстания перешел в ряды восставших, так и те, кто и во время и после восстания оставался в царской армии. И если они при этом и чувствовали себя неловко, то нам об этом мало известно - также, как мало нам известно о том, что на эту тему думал герой нашего повествования. По имеющемся цитатам и послужным спискам можно лишь косвенно предполагать его мотивы. На недалекого служаку он, пожалуй, не слишком похож. На беспринципного карьериста - тем более (заметим здесь, что в первое время в течение долгих лет службы в николаевской армии он вообще почти не продвигается в чинах, зато с начала царствования Александра II продвигается довольно быстро - и это, видимо, говорит о том, что перед нами человек не только ответственный, но и думающий - неожиданно в начале александровских реформ и всеобщей либерализации думающие люди впервые за долгое время оказались востребованы).
Но главное, по ощущениям - перед нами в первую очередь человек дела и долга. Человек, который без лишних слов идет туда, куда надо; который внутренне морщится, но делает грязную и неприятную, но необходимую работу; которому постоянно навязывают материальную ответственность; которому доверяют - и который оправдывает доверие.

... А страна тем временем бурлила. Пока наш герой молча без лишних слов тянул свою офицерскую лямку, Царство Польское и Северо-Западный край уже с 1860-го года были охвачены массовыми волнениями. В Варшаве и Вильно прошли массовые манифестации, на улицах пролилась кровь. Возникали политические кружки и партии различного - умеренного и радикального толка. В Петербурге - как раз в то время, когда там по делам службы оказался Траугут - либерально настроенные офицеры - русские и поляки - зачитывались "Современником" и "Отечественными записками", а кое-кто и нелегальным "Колоколом"; в военных академиях и частях начали возникать полулегальные и нелегальные офицерские кружки; в Польше и Литве уже почти открыто готовили и призывали к вооруженному восстанию.
...И во всем этом кипении и бурлении наш герой, как выясняется, не принимал ровным счетом никакого участия. То есть просто-таки никакого намека на подпольную, революционную, патриотическую, радикальную, либеральную, какую-угодно-еще общественную активность. И опять-таки в этом не было бы ничего особенно удивительного (слава Богу, еще не каждый образованный житель огромной империи был тайным революционером) :), если бы не последующие события...
...Потому что все остальные руководители и активисты восстания, действительно, к началу 63-го года уже имели за плечами солидный стаж организованной или полуорганизованной, но все-таки хоть какой-то политической деятельности. И лишь один наш герой выскочил в буквальном смысле слова, как чертик из табакерки, подав многочисленные поводы для недоумения как современникам, так и позднейшим историкам.
Возможно, стоило бы предположить, что по крайней мере в отставку наш герой вышел по соображениям на грани политики и этики: предвидя надвигающуюся грозу, он мог не желать выступить в роли карателя для собственного народа - а, будучи человеком долга, мог бы отрицательно отнестись к позиции дезертира. Если так, то, возможно - возможно! - он поступил честнее, нежели многие польские офицеры на русской службе, которые в роли пятой колонны перешли в ряды повстанцев, еще не успев толком снять с себя мундиры царской армии.
Но по имеющимся данным и этого нельзя предположить с уверенностью. Больше похоже на то, что отставка Траугута была, действительно, вызвана чисто семейными причинами.

...Тем временем 22 января 1863 года началось восстание. Вскоре повстанцы переправились через Буг, в феврале отряд Романа Рогинского овладел Пружанами, уездным городком Гродненской губернии, а затем двинулся на восток через Беловежскую пущу в Пинские леса. Это было совсем уж рядом. Основное вооруженное выступление на территории Белоруссии готовилось в апреле. Гродненская губерния была разделена повстанческой организацией на две части: во главе организации южных уездов, получивших название Брестского воеводства, встал Аполлин Гофмейстер.

...Повстанческий отряд Кобринского уезда возглавил Ромуальд Траугут.

...Вот что показал через год на следствии сам Траугут: вообще крайне сдержанный в показаниях, он несколько более подробно и откровенно рассказал о своей деятельности как командира повстанческого отряда.
"Будучи убежден, что независимость является необходимым условием истинного счастья каждого народа, я всегда мечтал о ней для своей родины, тем более что освобождение России от тяжести господства над Польшей считал также необходимым условием обращения всей деятельности русского правительства и народа на истинное благо этой обширной страны.
Это были мои мечты, осуществления которых я ждал от справедливости и милосердия Всевышнего.
Я никому не давал совета восставать, напротив, как бывший военный, я видел всю трудность борьбы без армии и вооружения с государством, известным своей военной мощью.
Когда вооруженное восстание должно было вспыхнуть в Кобринском уезде Гродненской губернии, где я жил, за несколько дней до срока ко мне обратились, умоляя, чтобы я принял командование. Совершенно застигнутый этим врасплох, я описал все препятствия как общего, так и личного порядка, и рекомендовал отменить решение о начале восстания. Оказалось, что сделать это уже невозможно. Тогда я согласился с их просьбой, так как счел, что как поляк обязан не щадить себя, когда другие жертвуют всем".
И в другом месте:
"В апреле прошлого года Рудольф Павловский, частно практикующий врач, и Элерт, молодой человек, род занятий которого мне неизвестен (к тому времени оба уже покойные - РД), оба из Кобрина, при встрече со мной в этом городе предложили мне принять командование над отрядом Кобринского, Пружанского и Брестского уездом и заверяли меня, что этот отряд будет состоять из нескольких сот человек.
На это предложения я заметил им, что это ничего не даст, что я мог бы командовать разве только частью регулярной армии, но когда мне сказали, что собранные люди погибнут, тогда я на третий день отправился в отряд в Дядковичский лес".

В рассказе этом если что и внушает сомнения, то только имена. Есть прямые свидетельства, говорящие о том, что переговоры с Траугутом вел Гофмейстер (судьба которого была на момент следствия Траугуту неизвестна, и поэтому его имя лучше было не упоминать) и что возникал, в частности, вопрос об обеспечении дочерей Траугута после его ухода к повстанцам.
Что касается всего остального, то, уже познакомившись немного с личностью Траугута, трудно усомниться в том, что он говорит совершеннейшую правду. Тем более на тот момент, когда царская администрация уже имела полные доказательства того, что этот человек в течение последних нескольких месяцев позглавлял подпольное повстанческое правительство, не было никакого смысла скрывать что-либо из более ранней деятельности.

Итак, если представить себе эту сцену и перевести на современный язык, то ситуация выглядит примерно так. К Траугуту обратились как к военспецу и предполагаемому патриоту. Никаких предшествующих связей с движением у него не было.
"- Ну вы патриот или где?"
"- Ну я-то патриот, а вот вы что, идиоты?"
"- Да, мы идиоты, мы виноваты, но сделать уже ничего невозможно, машина запущена, если вы не согласитесь, то мы все погибнем".

... Похоже на то, что Траугут принял на себя командование отрядом с таким же примерно чувством, с каким принимал на себя обязанность казначея по Севастопольскому интенданству - ужасно неприятно и в сущности совершенно бессмысленно, но раз все равно это нужно делать, то по крайней мере я постараюсь сделать это хорошо.

... План создания крупного объединенного повстанческого отряда трех уездов не осуществился. Отряд, руководство которым принял на себя Траугут, насчитывал всего около 160 еловек "из шляхты, чиновников, небольшого числа помещичьих служащих и крестьян". Основным оружием повстанцев были охотничьи ружья (надо заметить, что это им еще повезло - многие другие отряды, по свидетельствам, поначалу были вооружены исключительно вилами, косами и самодельными пиками).
Первой задачей было обучить отряд военному делу. На длительный срок рассчитывать не приходилось, в любой момент отряд мог подвергнуться нападению. Повстанцы, говорил Траугут, "охотно выполняли мои приказы и охотно несли всю тяжесть военных повинностей, связанных с постоянным трудным учением, так как понимали, что им нужно стать солдатами в каких-нибудь полмесяца, а то и несколько дней".
Вскоре выяснилось, что с Траугутом шутки не шутят. Суровый командир, он требовал железной дисциплины и несколько раз предупреждал подчиненных, что будет строго наказывать за разболтанность. Ну вы представляете себе, как сочетаются понятия "железная дисциплина" и "польская шляхта"?
Вновь столкнувшись с нечетким и небрежным выполнением приказа, Траугут сам расстрелял виновника - шляхтича Феликса Квятковского - перед строем отряда. Это произвело неизгладимое впечатление на отряд. Напуганный гибелью Квятковского, другой шляхтич, Маковский, бежал из отряда, но был пойман и предан военному повстанческому суду. Маковский был приговорен к расстрелу, и Траугут согласился его помиловать лишь по просьбе всего отряда, заявившего, что берет Маковского на поруки. В течение нескольких дней в отряде была установлена строжайшая дисциплина, а уже через две недели после организации отряда он подвергся нападению царских войск.

Не будем описывать различные стратегические маневры. Факт тот, что плохо вооруженный отряд трижды выигрывал схватку против царских войск, имевших около трех сотен стрелков, казачьи отряды и артиллерию. Напуганные, царские войска не решились на атаку (на основании первых реляций у них было, по-видимому, преувеличенное представление о силах повстанцев) и ограничились перестрелкой. В трех стычках отряд Траугута потерял лишь одного человека, царские войска, по разным данным - несколько десятков человек (надо сказать, что вообще вся статистика восстания крайне спорная и сомнительная, и любые цифры можно называть с очень большими оговорками)
Царское командование обеспокоилось не на шутку. Против Траугута были двинуты все наличные в этом районе силы - четыре роты пехоты, две сотни казаков и два орудия. Командование принял генерал Эггер. После длительного маневрирования войскам Эггера удалось полностью рассеять мятежный отряд. Из донесения Эггера: "И так храбрые стрелки, все наступая и вытесняя мятежников, дошли до самого их лагеря, расположенного среди густого леса на довольно обширной поляне. Продолжительное время длился и тут еще бой, но, наконец, мятежники, пораженные на всех пунктах, должны были искать спасения в бегстве, оставя в руках наших все свое имущество". Далее генерал утверждал, что Траугут убит, а отряд его, "состоявший из 300-400 человек, отлично вооруженных и обученных, совершенно разбит, разбрелся поодиночке во все стороны", и делал вывод: "невероятно, чтобы он в состоянии был сформироваться".

Заметим, что генерал преувеличил численность отряда мятежников примерно вдвое. Тем временем, вопреки донесению Эггера, Траугут остался жив и назначил место сбора отряда. На этот пункт собралось 43 человека. Среди погибших был доктор Павловский, была и служившая в отряде рядовым бойцом русская женщина Волкова. Дней через десять остатки отряда Траугута соединились с сотней повстанцев из Брестского уезда. Из Пинских лесов он пытался восстановить связи с повстанческой организацией Кобринского уезда, готовясь к возвращению в свой основной район действия. Среди курьеров, обслуживавших его отряд, оказалась Элиза Ожешко, будущая знаменитая писательница. Много лет спустя она вспоминала:

"Ему было 36 лет, и так он и выглядел. Среднего роста, худощавый, скорее гибкий, чем сильный, он двигался легко, собранно, в его осанке была военная выправка. С первого взгляда обращали на себя внимание его волосы, иссиня-черные и такие густые, что они двумя волнами поднимались над высоким смуглым лбом, разделенным глубокой вертикальной морщиной. Глаза нелегко было рассмотреть, их скрывали стекла очков. На смуглом лице выделялись неулыбающиеся, спокойные губы. Наверное, эта привычная серьезность линии рта и рано появившаяся морщина на лбу были причиной, что на лице его прежде всего читался отблеск суровой, сосредоточенной, молчаливой мысли. Ничего мягкого, деликатного, предупредительного, ничего легко раскрывающегося собеседнику. Лишь какая-то всепоглошающая, огромная мысль, неустанно работающая в молчаливой сосредоточенности, и под ее покровом таинственный жар чувств, раньше срока выжегший морщину на его челе и окрасивший смуглым румянцем молчаливое лицо".

...Неожиданно Траугут получил приказ не возвращаться в Кобринской уезд, а двинуться на юго-восток, в Северную Волынь (район Западной Украины). Предполагалось, что начавшееся на Волыни восстание, распространяясь к северу, сомкнется на Полесье с движением в Беларуси.
Отдаляясь от своих баз, через леса и болота отряд двинулся вглубь Полесья. Особенно тяжелой оказалась переправа через реки, среди которых были и крупные - Припять, Стырь и Горынь. Оборванные, голодные, истощенные повстанцы надеялись после изнурительного похода встретить товарищей, но немногочисленные повстанцы на Волыни уже давно были оттеснены на юг и перешли галицийскую границу. Тем временем навстречу отряду Траугута стягивались царские войска. Первую стачку Траугут выиграл, применив засаду против трех рот пехоты. После этого он принял решение возвращаться. Но берега Горыни патрулировались, паромы охранялись. Через несколько дней повстанцам все же удалось переправиться обратно через Горынь. Они отходили по болотным тропам, преследуемые царскими войсками, силы таяли, голод и лихорадка выводили из строя повстанцев. Сам Траугут уже с трудом двигался, его вели под руки двое молодых повстанцев. Еще две стычки с войсками они выдержали, но стало ясно, что переправиться с отрядом через Стырь уже не удастся.

... Траугут принял тяжелое решение. Он распустил отряд и дал приказ небольшими группами пробираться в Брестский и Кобринский уезды и присоединяться к существующим там отрядам.
Две недели он провел в тихой усадьбе Элизы Ожешко. Лихорадка прекратилась, силы восстанавливались, он был уже вновь способен вернуться к лесной походной жизни. После двух месяцев партизанской войны и особенно после похода на Волынь - не просто неудачного, а по сути своей изначально бессмысленного, у него было в принципе два возможных решения: либо сказать себе что-то вроде: "я же говорил, что ничем хорошим это не кончится", и постараться потихоньку отойти от движения (уже многие к этому времени, видя безнадежность продолжающейся войны, скрывались за границу), либо - что более вероятно и на него похоже - со свойственным ему фатализмом и чувством долга вновь впрячься в партизанскую лямку и тянуть ее до царской пули или царского плена.
Однако решение, принятое Траугутом, оказалось неожиданным. Как сказал он впоследствии одному из своих варшавских соратников, "по лесам Полесья может бродить и кто-либо другой" (а товарищ не без основания мысленно заключил: "а от меня может быть бОльшая польза где-нибудь в другом месте").
Однажды связав свою судьбу с судьбой восстания, этот педантичный и ответственный человек теперь желал доделать дело до конца и самолично разобраться в причинах повстанческого бардака. Он собирался добраться до "главных и самых главных", и, наконец, понять: кто ответственен за то, что восстание ведется без единого военного плана и четкого командования, почему нет никакой нормальной связи и обмена информацией, почему декреты и приказания повстанческих эмиссаров противоречат друг другу, почему повстанцы не имеют ни нормального оружия, ни нормального продовольствия. Теперь это был его долг перед теми людьми, которые бессмысленно и страшно погибли в Полесских и Беловежских лесах, и теми, которые чудом уцелели, но могли еще погибнуть...

... Наш герой решает искать объяснения в повстанческом центре. Он направляется в Варшаву. При этом, надо заметить, у него не было ни малейших представлений о том, где вообще нужно искать в Варшаве этот таинственный подпольный повстанческий центр, а среди руководства восстанием у рядового повстанческого командира не было ни связей, ни знакомств...

вторая часть: http://naiwen.livejournal.com/392912.html

Comments

( 11 comments — Leave a comment )
fredmaj
Nov. 10th, 2007 11:04 pm (UTC)
Потрясающий человек. Серьезно.
anariel_rowen
Nov. 10th, 2007 11:23 pm (UTC)
+1
Играть, правда, его было бы нелегко :))
naiwen
Nov. 11th, 2007 04:41 am (UTC)
Дальше будет все еще интереснее :)
А насчет играть - мы не будем делать в игре реальных исторических лиц, то есть все исторические имена останутся как бы за кадром. Но, конечно, желающие могут попробовать сыграть подобный типаж, хотя это _действительно_ типаж редкий.
firnwen
Nov. 11th, 2007 05:28 am (UTC)
И типаж редкий, и роль была бы трудная. Это ж как должны быть поставлены и характер, и образ мыслей...
el_d
Nov. 11th, 2007 03:23 am (UTC)
да. очень жалко.

С уважением,
Антрекот
alla_hobbit
Nov. 11th, 2007 12:38 pm (UTC)
Просто с ума сойти, какой человек!
naiwen
Nov. 11th, 2007 12:41 pm (UTC)
а дальше будет все еще интереснее :)
alla_hobbit
Nov. 11th, 2007 01:26 pm (UTC)
Могу себе представить, если при таких исходных данных он стал руководителем всего восстания. :)
hild_0
Nov. 11th, 2007 06:45 pm (UTC)
Потрясающий человек!
Польская шляхта и дисциплина, это да... Трудно.
Но я не знала, что у них там был ТАКОЙ бардак, хотя этого и можно было ожидать.
hyalma
Nov. 13th, 2007 04:37 pm (UTC)
не-совсем-офф-топик
Рая, я тебе послала список документов по адресу, который нашла в юзеринфо.
naiwen
Nov. 13th, 2007 05:23 pm (UTC)
Re: не-совсем-офф-топик
Получила, огромное спасибо!
Я тогда завтра поподробнее на него взгляну и наверное попрошу дальше что-нибудь конкретное перевести :)
( 11 comments — Leave a comment )

Profile

девятнадцатый век 2
naiwen
Raisa D. (Naiwen)

Latest Month

June 2019
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Tags

Powered by LiveJournal.com