?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Начало статьи тут


В один из последних дней июля Ромуальд Траугут приехал в Варшаву. Его сопровождал повстанец из его отряда Костецкий - бывший студент Варшавской медико-хирургической академии, который через своих варшавских знакомых должен был помочь Траугуту (совершенно не имевшему никаких контактов в Варшаве) установить связь с Военным отделом Жонда народового. Путешественники поселились в гостинице под чужими фамилиями. В тот же день Костецкий сумел через своего знакомого доктора Моравского установить связь с секретарем одного из отделов подпольного правительства - Марианом Дубецким (доктор Моравский впоследствии сыграет мрачную роль на процессе Траугута)

Эта поспешность оказалась весьма кстати, так как уже на следующий день Костецкий, отправившийся без особой осторожности навещать своих многочисленных варшавских знакомых, был арестован. В номер гостиницы, где находился в этот момент Траугут, явилась полиция. Спокойствие, с которым встретил полицию господин "Толкач", убедило ее, что он не имеет никакого отношения к арестованному, а лишь в обычных целях экономии снял со случайным попутчиком один номер на двоих. Забрав вещи Костецкого, полицейские ушли. Между тем, опасность была очень велика. Дело не только в том, что в тот момент, когда полицейский шарил на печи, Траугуту удалось достать из кармана своего сюртука, висевшего в шкафу вместе с одеждой Костецкого, бумаги, которые не должны были попасть в руки полиции. Если бы полиция потребовала, чтобы "господин Толкач", бывший в неглиже, оделся и вышел из номера, она неминуемо обратила бы на него внимание: костюм, в котором приехал Траугут в Варшаву, был с чужого плеча и настолько велик ему, что в дилижансе он был вынужден сидеть без движения и в Варшаве оставался в гостинице на положении пленника, пока портной не сошьет ему одежду по мерке.

Однако прошло несколько дней, прежде чем Траугут был принят Военным отделом, а вскоре приглашен и на заседание Жонда Народового.
Надо ли упоминать о том, что прибывший из белорусских лесов повстанческий командир не только не имел личных контактов в Варшаве, но и приблизительно не ориентировался в том, что происходило в руководстве повстанческой организации? Для него, как и для массы рядовых повстанцев, Жонд Народовый был не только безымянной властью, но и властью, так сказать, общенациональной - то есть выражающей интересы всего польского народа.

Напомню, однако, что в это время власть в Жонде захватили "белые". Траугут по случайной иронии судьбы обратился к "белому правительству" предприимчивого Кароля Маевского, которое вот уже на протяжении нескольких месяцев высиживало золотое яичко - предполагаемую интервенцию западных армий в Польшу. Приведу характерную цитату местного свидетеля о деятельности эмиссаров Маевского, которые в ожидании интервенции то созывали народ к оружию, то распускали его:

"Я был свидетелем того, как во всех деревенских кузницах спешно перековывали косы, а массы крестьян, еще не созываемые, уже начали собираться; так под Остроленкой собралось полторы тсячи косинеров, которые намеревались ударить на Остроленку... Но вскоре приехал повстанческий комиссар и потребовал собрать крестьян, желая предупредить их, чтобы они обратили косы на свою работу в поле, так как жонд надеется на иностранную интервенцию и поэтому не может обрекать народ на убйственную для него борьбу. После этой речи к комиссару обратился один из крестьян: "Вы всегда так поступали. Вы скомпрометировали нас, потому что москали знают о наших приготовлениях. Настанет время, мы сами сделаем восстание, но вас там не будет". Общины разошлись с ропотом".

Ничего не зная об этом, Траугут в первую очередь ощущал серьезнейшие недостатки военного руководства восстанием, которые вели к тому, что после полугода тяжелой борьбы и массовых жертв военная обстановка для повстанцев была крайне неблагоприятна. Несколько посещений Военного отдела показали ему, что восстание вообще не имеет руководящего военного штаба, что Военный отдел - это лишь канцелярия Жонда Народового по военным делам, а в составе жонда нет ни одного военного (что не очень удивительно - поскольку все профессиональные военные либо были "в полях", либо к этому времени - уже покойники).
Простодушный Дубецкий, ставший впоследствии одним из ближайших сотрудников Траугута, заключал впоследствии, что появление в Варшаве опытного кадрового офицера, уже зарекомендовавшего себя повстанческого командира, было радостной находкой для Жонда Народового, который наконец-то мог пополнить свой состав необходимым ему специалистом. Однако дело, по-видимому, обстояло не так просто: иначе Маевский не поторопился бы столько поспешно услать Траугута из Варшавы.

Маевский был человеком наблюдательным и проницательным. Беседы с Траугутом показали ему, что это опытный военный, человек с широким кругозором, способный руководить большими повстанческими силами, а может быть и всей боевой стороной восстания. Но у него были не только достоинства, но и недостатки - самостоятельность суждений, твердость характера и убеждений, и главное - наивная уверенность в том, что главнейшей задачей является сосредоточить все силы нации на освободительной борьбе (напомним, что еще несколько месяцев назад Траугут был противником восстания, но - раз уж взялись, так взялись, иначе ради чего было огород городить?).
Не приходилось рассчитывать на то, что из Траугута получится послушный исполнитель политической линии белых, не могло быть и речи о том, чтобы вводить его в курс этой политики. Траугут был нужен, но он был и опасен.
Первоначальной идеей Маевского было поручить Траугуту совместно с бывшим "диктатором" Лянгевичем, которого надеялись освободить из австрийской тюрьмы, командование значительными силами, направленными в Северо-Западный край. Свершившийся недавно новый переход руководства в Литве в руки крайних красных не на шутку встревожил варшавских белых. План оттеснения литовских радикалов от власти руками не слишком разбирающихся в "высокой политике" Траугута и Лянгевича был заманчив, однако требовал значительного времени, а перспектива длительного пребывания Траугута в Варшаве не привлекала Маевского.
И тогда он предложил Траугуту выехать в качестве представителя Жонда Народового за границу: проинспектировать и усовершенствовать закупку и доставку вооружения, подготовку повстанческих отрядов в Галиции и провентилировать обстановку в западных странах и эмигрантских кругах.
Траугут принял предложение. В конце концов он прежде всего хотел именно этого - уяснить общую обстановку и перспективы восстания. Ему казалось, что он сможет узнать это в Варшаве. Но и сам руководитель повстанческого правительства не мог ответить на вопросы, волновавшие Траугута. Почему жонд не призывает вести народ к оружию? "Но ведь оружия не хватает, что-то не ладится с доставкой". Чем объясняется неразбериха в тактике повстанческих отрядов и поразительная, просто преступная бездеятельность многих командиров? "Нам самим неясно, на что ориентировать командиров, вынуждены ли мы бороться только своими силами или Запад придет нам на помощь".
Жонд Народовый присвоил Ромуальду Траугуту звание генерала и вручил ему полномочия для заграничной миссии. 2 августа Траугут выехал через Галицию и Вену в Париж.

Не будем подробно пересказывать перипетии заграничной деятельности Траугута - достаточно сказать, что и в эмигрантской среде он столкнулся с таким же бардаком, амбициями, отсутствием четкого понимания целей и задач, как и в Варшавском жонде. За эти два месяца он убедился также и в том, что западные правительства охотно используют польское восстание как предмет для шантажа российской дипломатии, но отнюдь не жаждут на деле встрять в еще одну войну с мощной империей и ее хоть и изрядно прогнившей, но все же грозной армией.

Тем временем, как уже говорилось, в Варшаве Кароль Маевский сдал власть в центральном Жонде Народовом в руки "красных". Новое "красное" правительство столкнулось с саботажем белых в местных органах повстанческой власти, однако более существенным оказалось то, что в новом руководстве опять-таки не было ни единства, ни внятной программы действий, к тому же новая волна арестов (закономерно последовавшая вслед за организацией покушения на наместника Берга) снова изрядно проредила новое правительство.
В начале октября в Кракове состоялось совещание повстанческих военачальников, на котором присутствовало пять повстанческих генералов, включая вернувшегося к этому времени из Парижа Траугута. Совещание единодушно поддержало мнение Траугута о необходимости активизировать военные действия и покончить с тактикой ожидания манны небесной от западных армий. Были намечены конкретные военные меры по реорганизации повстанческих сил в канун наступающей зимы, чтобы сохранить движение до нового предполагаемого подъема весной 1864 года.
28 сентября Траугут, снабженный паспортом на имя львовского купца Михала Чарнецкого, выехал из Кракова в Варшаву...

... Дальше начинается легенда...

"5 октября на заседание Жонда Народового прибыл Ромуальд Траугут и заявил, что берет руководство восстанием полностью в свои руки"

Самое удивительное - НИ ОДИН из членов Жонда не возразил Траугуту; без каких-либо эксцессов ему была вручена печать Жонда Народового - символ высшей повстанческой власти. Из всего, что мы уже знаем о Траугуте, мы можем сделать вывод, что его личный переворот не имел ничего общего ни с личными амбициями, ни с авантюрными наклонностями...
... Традиция, сложившаяся с самого начала существования красного ЦНК, определяла, что орган, руководящий движением, является органом коллегиальным, чаще всего из пяти человек. Однако Траугут, по свидетельству Дубецкого, заявил начальникам отделом жонда, что сноситься они будут только с ним лично, независимо от того, сформирует он новый состав жонда или сочтет это нецелесообразным. Это указание было дано им в тот же день переворота. Однако новый жонд так и не был сформирован. На протяжении последующего полугода Траугут фактически руководил восстанием как единоличный диктатор, и его диктатура, официально никогда не объявленная, была реальной и прочной в отличие от шумно объявленных, но эфемерных диктатур Мерославского и Лянгевича.
Роль отделов жонда и секретарей свелась к роли технических исполнителей указаний Траугута. Ни одно сколько-нибудь существенное распоряжение или инструкция не были изданы без его ведома и санкции; подавляющее их большинство было составлено им лично.
Сам же Траугут поселился в тихом домике на малолюдной улочке. Владелицей "пансиона", где кроме купца Михала Чарнецкого, жил только молоденький учитель Мариан Дубецкий, была бывшая актриса Елена Киркор. Посетители в домике появлялись редко, необходимые встречи происходили в различных пунктах города.

Дальше на протяжении уже ста сорока лет очевидцы, мемуаристы, позднейшие историки различных политических и идеологических ориентаций будут спорить, старательно перетягивая уже давно покойного Ромуальда Траугута на свою сторону: как расценивать переворот Траугута и его полугодовую деятельность на посту диктатора? Чью партию разыграл выскочивший из белорусских лесов никому прежде не известный и не заметный офицер? Был он за "левых" или за "правых", за "белых" или за "красных"? ("за наших или за не наших"?)
Траугут был послан за границу белым жондом, вернувшись, он разогнал красный жонд, он боролся с "красными анархистами и террористами" из Варшавского городского комитета, он терпеть не мог "красного" Мерославского, он не поддерживал "красную партизанщину": значит, Траугут - представитель белых? Он утверждал и проводил аграрные декреты красных, он вводил жесткие меры против помещиков, он утвердил на посту руководителя восстания в Литве Калиновского и его сторонников, он пытался организовать всенародное ополчение: так значит, Траугут - сторонник красных?
... А на самом деле, похоже, у Траугута не было никакой собственной именно политической платформы. На фоне всей польской общественной и революционной тусовки Ромуальд Траугут оказался ужасающе, катастрофически внепартиен. Все то же невероятное чувство долга заменяло ему и политику, и идеологию. Он встал во главе уже умирающего восстания потому, что ясно увидел, что некому это сделать, кроме него, и оставался на посту руководителя восстания потому, что не в его правилах было со своего поста уходить. Он разогнал Варшавский красный жонд потому, что увидел в варшавских деятелях бессильных болтунов и демагогов, и утвердил Литовское красное представительство потому, что увидел в литовских красных людей дела и долга (не без оснований), родственные, так сказать, души. Жесткость и радикализм его, по-видимому, сами по себе не пугали. И, уже с очевидностью понимая, что эта лодка идет ко дну и что он, тем не менее, останется в этой лодке до конца - вероятно, желал опереться на тех, кто по крайней мере поступит так же. В последнем предположении (если говорить о последующей судьбе Литовского красного комитета и его лидеров) Траугут не ошибся.

Тем временем восстание еще жило, и Траугут прилагал немалые усилия для того, чтобы оно продолжало жить и дальше. В первую очередь он повел решительную борьбу с укоренившейся среди повстанческих командиров "партизанщиной" - самовольными и нескоординированными действиями, а чаще бездействием, самовольными отлучками от отрядов на "отдых" и "лечение" в Галицию и проч. Вместо существовавшей до того времени пестрой бессистемности больших и маленьких отрядов, командиры которых практически никому не подчинялись, изданный Траугутом в декабре декрет вводил новую организацию повстанческих сил. Все они объединялись теперь в корпуса, корпуса делились на дивизии, дивизии - на полки, полки - на батальоны... Предусматривалось создание пяти корпусов (в том числе пятый - в Литве). Отряды, формировавшиеся в Галиции, составляли резервный корпус.
Новая организационная структура, строившаяся по территориальному признаку, учреждала в том числе повстанческие полки и дивизии на той территории, где движение уже фактически было подавлено (реально из пяти было организовано только два корпуса). Однако Траугут рассчитывал создать четкую военную организацию, которая должна была не только положить предел недисциплинированности и подчиненных и начальников, но и готовую вобрать в себя многие тысячи новых бойцов, которые станут под знамя восстания весной 1864 года.

На новый этап восстание должно было подняться благодаря опоре на "единственную силу каждой страны - народ". В циркуляре главным военным начальникам и воеводским комиссарам Траугут писал:
"Жонд народовый в течение последних трех месяцев действует главным образом в этом направлении, это цель всех распоряжений жонда...
Мы решительно предписываем вам прекратить всякую деятельность среди шляхты, которую следует принимать лишь постольку, поскольку она сама к этому стремится, а вместо того продолжать и развивать всяческую организационную и военную деятельность прежде всего среди простого народа и посредством народа, как деревенского, так и городского.
Шляхта взамен за это пусть несет материальные тяготы. Тот, кто сам отстраняется и бережет себя на лучшие времена, пусть жертвует для родины своим богатством. С уклоняющихся от всяких жертв нужно взыскивать вдвойне, взыскивать все, что на них наложено, без послаблений, а в случае сопротивления либо проявления злой воли привлекать к самой суровой ответственности..."
Еще ранее Траугут издал декрет, которым предписывал безусловное и строгое осуществление январских аграрных декретов и устанавливал, что попытки взимания у крестьян оброка и других повинностей караются смертной казнью. Наблюдение за исполнением декрета поручалось делегатам крестьянских общин и судам, в которых крестьяне должны были составлять не менее чем половину членов.
Повстанческое войско должно было быть не только армией национального освобождения, но и защитником народных интересов. "Жонд народовый видит в войске не только защитников родины, но вместе с тем и первых, вернейший стражей и постановлений Жонда Народового, и прежде всего прав, данных польскому простому народу... тот, кто осмелился бы нарушить в чем-либо эти права, должен рассматриваться как враг Польши..."
Далее Траугут писал: "Помните, что восстание без народа есть лишь военная демонстрация большего или меньшего масштаба; лишь вместе с народом мы можем победить врага, не заботясь ни о каких интервенциях, обойтись без которых да поможет нам милостивый Бог".

Вся эта новая военная структура и все эти аграрные и военные указы готовили почву для главной идеи Траугута - созыва "посполитого рушения" (всенародного ополчения). Все это может показаться странным. Декрет о делении на военные корпуса, изданный в момент, когда восстание уже стремилось к упадку, уже тогда и впоследствии многие называли актом неуместного педантизма и прожектерства. Еще более странной с высоты сегодняшнего дня может показаться идея о созыве всенародного ополчения. Может показаться, что Траугут в своей деятельности также оказался ответственен за продолжающееся бессмысленное кровопролитие, удерживая восстание в состоянии "пациент то ли жив, то ли мертв". Однако сам Траугут, по-видимому, не задумывался над такими вопросами. Скорее представляется что, будучи глубоко верующим человеком, он просто продолжал делать все, что от него могло зависеть - а то, что от него не зависело, предоставлял в руки Того, кто выше.

Однако восстание догорало. В Царство Польское и Северо-Западный край стягивались все новые и новые дивизии. В январе 1864 года последнее сопротивление угасло в Литве. В феврале австрийское правительство объявляет на военном положении Галицию: там тоже начинается преследование повстанцев, уничтожение запасов оружия. Галицийская шляхта, вчера активно поддерживавшая восстание, теперь переметнулась на другую сторону: "Я на коленях благодарил Бога за эту весть, которая должна была положить конец несчастному восстанию", - так встречает сообщение о введении военного положения галицийский помещик, в недавнем прошлом командир повстанческого отряда. В Царстве Польском и Северо-Западном крае объявляется сбор подписей под верноподданническим адресом Александру II, и вчерашние "белые" активно ставят свои подписи. И, наконец, главная (быть может) заслуга восстания - и одновременно главный удар по нему: Александр II подписывает указы о крестьянских реформах в Царстве Польском и на территории Северо-Западного края. В сложившихся условиях правительство, желая окончательно подорвать социальную базу умиравшего восстания, было лишено возможности дать крестьянам намного меньше того, чем пытались дать им повстанческие власти. Условия аграрных реформ в западных землях пошли гораздо дальше манифеста 19 февраля, и оказались намного более льготными, нежели на всей остальной территории империи.
Крестьяне, запуганные с обеих сторон и получившиеся хоть какую-то "синицу" в руки вместо "журавля в небе", окончательно стали уходить из движения. Планы посполитого рушения сделались полностью бесперспективными. Но Траугут не покинул своего поста.

А между тем вокруг него смыкалось кольцо полицейского сыска. Власти изо всех сил искали таинственный подпольный жонд. Массовые аресты разрушали повстанческую организацию Варшавы. Один за другим попадают в руки полиции руководители отделов жонда, секретари, многие перед угрозой ареста спасаются за границу. Траугут не покидает Варшавы.
Царские власти все еще не знают, кого они ищут. Имя Траугута еще не произнесено. Однако цепочка уже разматывалась. Впервые от арестованного секретаря Финансового отдела жонда Артура Гольдмана комиссия узнала о том, что подпольем руководит некто "Михал Чарнецкий", в свою очередь Гольдман получил эти сведения от третьего лица. Утром 29 марта полиция появляется в домике Елены Киркор; на этот раз она направляется во флигель - арестован Мариан Дубецкий. В ту же ночь она приходит вновь. Увидев вошедших в комнату полицейских, Траугут сказал: "Уже", - и поднялся с постели. Арестант оказался в тюрьме, вошедшей в историю под названием "Павиак"...

Своего имени Траугут скрывать не пытался: это было бесполезно. В составе следственной комиссии оказались сослуживцы Траугута по царской армии, в том числе полковник Зданович (заметим в скобках - поляк...) и еще один. Свое первое показание, данное в день ареста, он начал словами: "Меня зовут не Михал Чарнецкий, а Ромуальд Траугут..." Но в этом показании после довольно подробного рассказа о своем участии в восстании в Белоруссии, дальше Траугут заявил, что поехал в Краков, а затем приехал в Варшаву, "чтобы под охраной чужого имени устраниться от всех революционных дел и ждать конца всех этих событий, потому что в военные дела, как не дающие никаких шансов на успех, я вмешиваться не хотел, а к выполнению других дел в организации способностей не имел..."
Выдержать эту линию, однако, ему не пришлось. На первой очной ставке с двумя предателями Траугут сначала с хладнокровностью отверг их показания, однако затем записал следующую декларацию:
"О цели и действиях моих по прибытии в Варшаву я намерен дать особые показания с той, однако, оговоркой, что никаких лиц называть не буду, а лишь опишу, что делал я сам. Итак, по прибытии в Краков... я держался там в стороне и вовсе не сносился с тамошней организацией, а после моего приезда в Варшаву я принял руководство так называемым Жондом Народовым. Что я делал на этом посту, это я подробно опишу собственноручно..."
Не очень удивительно, впрочем, что в материалах процесса так и не появились подробные и собственноручные показания Траугута о его деятельности в качестве главы Жонда. Следователей это не очень интересовало. Заявление Траугута выполняло необходимую процессуальную формальность - это было признание обвиняемым деяния, в котором он обвиняется. Слова же Траугута о том, что никаких лиц он называть не намерен, лишала все его дальнейшие показания основного смысла для следователей. Его держали в подвальном карцере, и больше практически не вызывали на допросы. В мае дело было передано военно-полевому суду, и подсудимые переведены в цитадель. Всего перед судом предстали 23 человека, включая четверых женщин. Шестеро предателей, более всего содействовавших комиссии своими показаниями , были милостиво высланы "на свободное жительство в Империю".

Суд зафиксировал тот факт, что с октября 1863 года "власть, принадлежавшая, собственно, Народовому Жонду, перешла в руки одного лица, принявшего название начальника жонда". Между тем широко распространенное мнение видело в Жонде коллегиальный орган, состоявший из пяти человек. Царские власти стремились к тому, чтобы процесс и приговор знаменовали для общественного мнения окончательную победу над восстанием и ликвидацию Жонда Народового. И поэтому заранее было определено, что казни будут подвергнуты пять человек (не могу не удержаться от комментария - в царской России вообще почему-то безумно любили казнить политических преступников пятерками. Что за магическая цифра такая?) К смертной казни через повешение были приговорены, кроме Траугута, также директора отделов жонда Рафал Краевский, Юзеф Точиский, и еще двое сотрудников - Роман Жулинский и Ян Езеранский. Молоденький Езеранский, лицо в повстанческой иерархии малозначительное, ответственный за повстанческую связь и коммуникации, сравнительно недолго действовал в восстании и попал, что называется, под "горячую руку": на суде заявил во всеуслышание, что во время следствия "подвергался моральному и физическому истязанию".

Дальше началась обычная комедия: приговор направили на рассмотрение в полевой аудиториат, там его пересмотрели и приговорили к смертной казни уже 15 человек, после чего последовала милостивая конфирмация наместника Берга, заново помиловавшего десятерых и утвердившего смертный приговор пятерым.
Никто из осужденных не просил о помиловании. Единственная просьба, с которой обратился Траугут к суду уже после вынесения приговора - разрешить его семье с дочерьми приехать в Варшаву для прощания с ним - была оставлена без удовлетворения.

Публичная казнь состоялась 24 июля на откосе Варшавской цитадели. Очевидцы, впервые увидевшие таинственного повстанческого диктатора и его соратников на месте казни, вспоминали о мужестве и достоинстве осужденных перед лицом смерти.


На следующий день в городе появилась листовка, подписанная начальником города, призывавшая: "Отдадим память мученикам и освятим их память не слезами скорби и отчаяния, а присягой следовать по их пути". Царские власти были вне себя. Восстание умерло, но зараза не была выкорчевана до конца. Кинулись искать таинственного начальника города, но нашли его лишь десять месяцев спустя: последний повстанческий руководитель, Александр Вашковский, подобно Траугуту не покинул своего поста, и был казнен на том же месте в феврале 1865 года.

Так закончилось Январское восстание, унесшее по разным противоречивым статистическим данным жизни порядка 60 тысяч человек со всех сторон - не так уж и много по нынешним временам.

Comments

( 4 comments — Leave a comment )
indraja_rrt
Nov. 19th, 2007 10:58 am (UTC)
Потому, что некому это сделать...
naiwen
Nov. 19th, 2007 05:27 pm (UTC)
У нас нет никаких документальных подтверждений о том, что Траугут рассуждал именно так. Так что это просто домысел, попытка представить себе его мотивации. Но я склонна думать, что он мыслил именно так: "раз дело начато, его надо сделать до конца, так, чтобы самому не было стыдно; раз никто не может это сделать хорошо, я постараюсь сделать это сам, я буду делать все, что от меня зависит - а что не зависит, то не в моей власти".
В принципе, я сочувствую повстанцам настолько, насколько по-человечески понимаю их мотивы, но каких-то особых симпатий большинство их лидеров у меня не вызывает: одни отталкивают бардачностью, другие - амбициями, третьи - чрезмерным фанатизмом и радикализмом. Но вот этот человек вызывает у меня чувство глубочайшего уважения, переходящего прямо-таки в некую оторопь. Мотивация долгом (не патриотизмом, не идеей, не чувством справедливости, именно категорией долженствования) - лично для меня запредельная мотивация.
alla_hobbit
Nov. 19th, 2007 04:40 pm (UTC)
Да... бывают же люди...
hild_0
Nov. 19th, 2007 07:46 pm (UTC)
Какой человек...
( 4 comments — Leave a comment )

Profile

девятнадцатый век 2
naiwen
Raisa D. (Naiwen)

Latest Month

June 2019
S M T W T F S
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
30      

Tags

Powered by LiveJournal.com