?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Однажды в девятнадцатом веке жила-была в городе Вильно небогатая дворянка, вдова Домника Далевская. И всего-то богатства у нее было девять человек детей, имена же им были: сыновья Франц, Александр, Константин и Титус, и дочери Текла, Сусанна, Юзефа, Ксаверия и Аполлония...


... Началось все со старших. Будучи учеником старшего класса Виленской гимназии, Франц (Францишек) Далевский, двадцати лет, в 1845 году создал совместно с младшим братом Александром, тоже гимназистом восемнадцати лет, конспиративную организацию "Братский союз", принявшую в 1846 название "Союз литовской молодёжи". Организация разрослась. Она ставила перед собой все те же задачи, которые всегда ставят перед собой организации молодых идеалистов: свержение самодержавия в Российской империи, совместная борьба народов за свободу, братство славянских народов. Часть участников организации попыталась бежать за границу, чтобы принять участие в европейских революциях 1848 года.
...Когда организацию раскрыли, Франц был осужден на смертную казнь, замененную 15-летней каторгой, а Александр - на десять лет каторги.

... Братья вернулись в Вильно в 1860 году. К этому времени здоровье тридцатипятилетнего Александра было уже безнадежно подорвано, и все, чего он желал - это умереть на родине и в родной семье. Он умер он чахотки в 1862 году, буквально накануне начала восстания. С Франца, видимо, тоже хватило революций. Недаром же говорят, что если человек в двадцать лет не революционер - то он подлец, а если он революционер в сорок лет - то он дурак. Франц все еще хотел свободы, независимости, преобразований - но мирным путем. Чтобы без потрясений, без оружия, без крови, без напрасно загубленных молодых жизней. В начале шестидесятых годов Франц в Литве примкнул к местным отделениям партии "белых" - людей, пропагандировавших влиятельность, постепенность, умеренность и осторожность. Накануне начала восстания 1863 года литовские "белые" были против восстания и всячески пытались отговорить литовских "красных" от опрометчивых действий. Вероятно, парадокс заключался в том, что на тот момент литовские "красные" (во всяком случае руководитель "красного" Литовского провинциального комитета) тоже были против начала восстания, но оказались спровоцированы началом восстания в Варшаве...
Однако здесь мы пишем не политическую историю восстания и не историю борьбы повстанческих партий, а всего лишь историю одной семьи. Существенно для нас то, что когда Литовский провинциальный комитет вслед за Варшавским народовым жондом был вынужден объявить о начале восстания в Литве, литовские "белые", испугавшись радикализма и влиятельности литовских "красных" и желая контролировать начавшееся восстание самостоятельно, совершили переворот и, удалив Калиновского от руководства, создали вместо него свой "белый" руководящий центр, возглавивший восстание на территории Северо-Западного края.
Так Франц Далевский, не желавший восстания и боявшийся напрасных жертв, невольно оказался одним из главных руководителей восстания в этом крае (наряду с Якубом Гейштором).

... А тем временем у вдовы Домники выросли еще два сына. Оба были молоды и рвались в бой.
Командиром повстанческого отряда стал Константин. Самый младший сын, Титус, двадцати двух лет, только что окончивший московский университет, прибыл в Вильно вскоре после начавшегося восстания. Дадим далее слово младшей дочери Далевских, Аполлонии (о судьбе самой Аполлонии - ниже):
"В памяти у меня встает еще одна картина, когда Францишек сообщил нам о прибытии Титуса из Москвы под чужим именем и о его намерении отправиться на следующий день в отряды Зыгмунта (Сераковского, мужа Аполлонии Далевской, см.ниже - Р.Д.). Молча стояла мать, грустно глядя на говорящего. Подбежали сестры - Юзефа и Ксавера, умоляя, чтобы не высылали Титуса на смерть, ведь Константин уже там. "Вы не понимаете, - ответил он, - на войне жизнь и смерть зависят от судьбы, случая. Здесь же смерть неизбежно ждет каждого из нас".
В итоге Титус не ушел в отряд, а остался на подпольной работе в Вильно, став заместителем Гейштора (одного из руководителей Комитета) - и, возможно, это была роковая ошибка семьи.
Роковая потому, что брат Константин в лесу выжил. Когда восстание в Литве начало клониться к упадку, сумел вывести свой отряд из окружения и почти поодиночке проводить людей к границе, после чего бежал за границу сам. Он выжил для того, чтобы через семь лет, в 1871 году, сражаться на баррикадах Парижской коммуны и быть расстрелянным версальцами.
Не так сложилась судьба Титуса.

Летом 1863 года, вскоре после назначения генерал-губернатором Северо-Западного края М.Н.Муравьева и его прибытия в Вильно, "белый комитет" - Якуб Гейштор, Франц Далевский, Александр Оскерко и др. - объявил о самороспуске и складывании с себя полномочий по руководству восстанием в Литве. В новых условиях они не видели никаких перспектив для продолжения восстания. Вскоре после этого Гейштор и Франц Далевский были арестованы. К подпольной власти в Литве вновь пришли "красные", из Гродно в Вильно вернулся Константин Калиновский. При волне арестов Титус Далевский уцелел. Старший брат был "белым" - младший брат стал "красным", несколько месяцев назад виленские "белые" при активном участии Франца, желая отстранить Калиновского от руководства, пытались организовать над ним "народный суд" за измену - в конце лета Титус стал одним из ближайших соратников Калиновского. Молодые люди были знакомы раньше, а сближению, возможно, поспособствовали дела сердечные - их невесты, Мария и Елена Ямонт (Ямант), обе работавшие в подполье, были родными сестрами.

Уже осенью, когда стало ясно и очевидно, что лодка идет ко дну, когда по лесам Ковенщины и Гродненщины вылавливались и добивались последние отряды, когда к подпольной власти в Варшаве пришел Траугут и подписал декрет об утверждении литовского "красного" комитета во главе с Калиновским руководителями угасающего движения в Северо-Западном крае - тогда Титус Далевский занял один из важнейших подпольных постов в повстанческой иерархии, став начальником города Вильно. Предыдущий начальник города, Игнаций Зданович, был только что казнен.
Объявления с приметами Титуса, обещанной наградой за его поимку, заочным смертным приговором висели на стенах домов. Ему прислали из Петербурга паспорт, деньги для бегства за границу. Далевский ответил: "Если после моего бегства никто не останется на моем месте - я согласен. В противном случае, если после меня кто-либо может погибнуть - я остаюсь, предпочитаю погибнуть сам". Его арестовали 20 декабря 1863 года на квартире вдовы поэта В.Кондратовича-Сырокомли, детей которых он учил русскому языку.

Накануне казни Титус Далевский передал своей невесте Елене Ямонт (тогда еще находившейся на свободе) следующее письмо:

"из-за предательства доктора Дзичковского к Сырокомлиной был подослан шпион. Когда я пошел, за мной ворвалась полици и арестовала всех, находившихся в ее квартире. У меня и в квартире нашли сильно компрометирующие меня бумаги. Первые два дня заключения были еще сносными, на второй день от меня отобрали все, оставив в одном белье. Меня отвели в комиссию на так называемую очную ставку с Сырокомлиной. В ответ на ее просьбы и заклинания пришлось подписать ее показания, окончательно меня осуждающие.
При этом я заявил комиссии, что если мне не облегчат положения, то разобью себе голову об угол стены. Должно быть, мое лицо было страшно, глаза горели от голода и холода, лицо в грязи, руки в песке и мусоре. Член комиссии испуганно отскочил. Я вернулся в свое подземелье с мыслью о самоубийстве, уже готов был его совершить, когода мне принесли плащ и несколько сбитых досок.
Это было блаженство! Теперь я пользуюсь правами, предоставленными всем заключенным, так как нахожусь под военно-полевым судом.
В понедельник военно-полевой суд перешлет свой приговор по моему делу Муравьеву - во вторник или в следующие дни я буду мертв.
В жизни моей я не испытал счастья. Делил с моей семьей ее великую недолю и все моральные муки. Любил свою родину и теперь мне радостно отдать за нее жизнь. Оставляю мою семью на попечение моего народа, ибо из нас, братьев, никто ни останется живым".


14.02 КБ

Титус Далевский

27 декабря 1863 года Титус Далевский был расстрелян по приговору военно-полевого суда на Лукишкской площади в городе Вильно.
К этому времени, впрочем, его семьи - матери и сестер - уже не было в Вильно, они были разосланы в ссылку в разные губернии России, так что никто из них не сумел проститься с Титусом перед его казнью.
Не вполне сбылся и прогноз Титуса относительно братьев - Франц Далевский не был казнен, но был вторично осужден на пятнадцать лет каторжных работ.

Из донесения губернатора города Вильно новгородскому губернатору В.Я.Скарятину, сентябрь 1863 года:

"В г. Вильно проживало семейство Далевских, состоявшее из матери - дворянки Далевской, сына Франца и дочерей: Теклы, Сусанны, Юзефы, Ксаверии и Аполлонии.
Все это семейство постоянно отличалось политическим направлением, обнаружившимся еще в 1849 году тем, что один из членов оного, именно Франц Далевский, принял тогда деятельное участие в устройстве восстания на Литве, первый подал мысль об этом, собирал денежную сумму и рассылал по всему краю
своих агентов.
Такие действия Франца Далевского были вскоре обнаружены, и, по произведенному суду признанный виновным, несмотря на упорное запирательство, он был сослан в каторжную работу в рудниках сроком на пятнадцать лет.
Впоследствии, по милосердию Государя Императора, Далевскому было дозволено возвратиться на родину, но по прибытии в Вильно он, не почувствовав монаршего милосердия, вновь обнаружил революционное направление, а по открытию в здешних
краях мятежа принял деятельное в нем участие, вступил в сношение с лицами, подозревавшимися в образовании в Вильно революционного комитета и, как обнаружено некоторыми показаниями, сам сделался членом комитета.
Вместе с этим Далевский начал вербовать молодых людей, но в июле месяце был захвачен на месте преступления в то время, когда прибыл в квартиру чиновника Гаевского для отправления его в шайку Вислоуха. В сем последнем преступлении Далевского приняла участие его старшая сестра девица Текла, причем она сначала сама познакомилась с Гаевским и его теткою, и затем настоятельно упрашивала брата вступить в сношение с Гаевским.
Из других сестер Далевского девицы Сусанна, Юзефа и Ксаверия, равно мать Далевского, вдова Доменика, оказывали явное потворство преступным действиям своих родных,.. при производстве следствия, видимо, старались скрыть истину,
давая уклончивые ответы..."

В этом месте мы пока пространное донесение губернатора прервем, ибо сейчас нас интересует судьба самой младшей дочери, пока не упомянутой здесь Аполлонии.
Все сестры Далевские, кроме самой младшей - незамужние девицы; и - хотя годы рождения каждой неизвестны, по распределению старшинства в семье можно предположить, что большинство к этому времени уже на положении старых дев. Что, в общем, не очень удивительно, ибо - заведомые бесприданницы. Семнадцатилетняя же Аполлония, за которой, по преданиям, тянулась слава первой красавицы Литвы, в 1862 году вышла замуж по горячей и страстной любви. Ее избранник - человек яркий и талантливый, бывший ссыльный, старый друг старших братьев и сотоварищ их еще по "Союзу литовской молодежи", польский патриот, русский демократ, публицист, офицер, блестящий сотрудник Военного министерства и капитан Генерального Штаба - Зыгмунт (Сигизмунд Игнатьевич) Сераковский. Жених был на восемнадцать лет старше своей невесты. Получив предложение, однако, Аполлония не сразу приняла его - а очень долго размышляла: прилично ли молодой девице в годину народного бедствия и страданий отчизны мечтать о любви и личном счастье? Не будет ли она презренной эгоисткой в глазах своей семьи, своего народа и своих собственных глазах? Видимо, юная Аполлония разрешила свои сомнения, потому что свадьба состоялась. В местечке Кейданы недалеко от Вильно на свадьбу собрались все самые видные литовские заговорщики, завтрашние руководители восстания. Семейное счастье Сераковских на один день сблизило "белых" и "красных": здесь были Франц Далевский и Якуб Гейштор, Константин Калиновский и Антоний Мацкевич... Край был на военном положении и любые "массовые гуляния", включая свадьбы, были запрещены. На свадьбу явились жандармы. Увидев жениха в мундире офицера Генерального Штаба, почтительно откозыряли и уехали. Потом, в позднейших мемуарах, этот день счастья вспомнят и назовут: "последняя мазурка на Литве перед восстанием".
Аполлония Сераковская-Далевская станет вдовой меньше, чем через год.

... Когда власти захватили в плен раненого Сераковского (на тот момент военного руководителя Ковенской губернии и фактически всего Северо-Западного края), Муравьев два месяца пытался добиться от арестованного откровенных показаний. Все это время Аполлония обивала пороги в Вильно и в Петербурге - ее мужа слишком хорошо знали, чтобы его можно было казнить втихомолку. Не добившись ничего, Муравьев распорядился открыть прямо у постели раненого военный суд, который немедленно вынес смертный приговор. А на следующий вечер безо всякого предупреждения в госпиталь привезли, ничего не сообщив заранее ни мужу, ни жене, беременную Аполлонию, которая, услышав о смертном приговоре, немедленно потеряла сознание. В своих поздних мемуарах она писала:
"От этих коротких пятнадцати минут на всю долгую тяжкую жизнь в моей памяти осталась безграничная мука на лице любимого, лоб, ладони и щеки, горящие огнем, глаза его, сияющие от счастья, губы, радостно улыбавшиеся. Я встала на колени у кровати. "Полька, - сказал он вполголоса, - вчера я подписал себе смертный приговор словами: "ничего не знаю, а если б и знал, не скажу вам". Не знаю, что случилось со мной, последние слова, которые я услышала, были: "Боже! Тебя не подготовили, тебя не предупредили, что это наше последнее свидание!".

А глубокой ночью Аполлония получила через русского военного госпитального врача Городкова следующую записку на листке, вырванном из Библии:

"Анели моя! Узнал вчера, что жить и быть свободным могу под одним условием - выдачи лиц, руководящих движением. Не знаю никого, но гневно ответил, что если бы и знал, то и тогда не сказал бы. Дано мне понять, что подписал свой смертный приговор. Если надо умереть - умру чистым и незапятнанным.
Скажи же мне ты, Анели, разве я мог ответить иначе? Я тебя любить буду, буду витать над тобой и нашим младенцем, а потом вновь встречусь с тобой в том, ином мире.
Считай, что в понедельник я буду мертв".




Зыгмунт Сераковский

Утром беременная восемнадцатилетняя Аполлония своими глазами наблюдала казнь на Лукишкской площади.
А ее дальнейшая судьба и судьба остальной семьи просматривается из той же переписки Виленского и Новгородского губернаторов:

"...Наконец, известный предводитель мятежнических шаек Сигизмунд Сераковский имел близкое знакомство с домом Далевских и женился на Аполлонии Далевской.
Вдова этого преступника, оставаясь после казни мужа на жительстве в Вильно, возбуждает в людях, не расположенных к правительству, явное сочувствие к своему положению.
Виленская следственная комиссия по политическим делам, производя следствие о преступлениях Франца Далевского и его сестры Теклы, обратила внимание на доказанное делом вредное политическое направление всего семейства Далевских, в заключении своем признает необходимым выслать все это семейство в одну из внутренних губерний России на жительство.
Главный начальник края, признав такое заключение комиссии правильным и соответствующим нынешнему положению края, сделал о Франце и Текле Далевских особое распоряжение, определив вдову Сераковскую выслать на жительство в Новгородскую губернию, а вдову дворянку Доменику Далевскую и ее дочерей девиц Сусанну, Юзефу и Ксаверию выслать в Пермскую губернию. На новых местах жительства за всеми сказанными женщинами учредить строгий полицейский надзор.
Сделав надлежащее распоряжение об отправлении из Вильна по железной дороге
в сопровождении жандарма вдовы Аполлонии Сераковской через Псков, я о вышеизложенном имею честь уведомить Ваше Превосходительство для зависящих со
стороны Вашей распоряжений, присовокупляя, что, за получением затребованных мною сведений о состоянии Сераковской, я о последующем не замедлю Вас уведомить. Гражданский губернатор, камергер ........"

...Физическое состояние беременной Аполлонии было настолько плохо, что новгородские губернские власти решили оставить молодую женщину в Новгороде, опасаясь, что та не вынесет пути до назначенного места ссылки в Белозерске.
В октябре 1863 года на свет появилась девочка, которую в память об отце нарекли Зигмунтой. Сераковская поселилась на Торговой стороне Новгорода, в доме Чистякова. Здоровье молодой матери по-прежнему было плохо, старший врач Аренский (отец будущего композитора) 29 мая 1864 года выдал врачебное заключение: "...отправление ее в дальний путь в настоящее время должно быть отсрочено..."

В эти же самые октябрьские дни 1863 года, когда на свет появилась маленькая Зигмунта, в Новгород прибыла ее мать, старая Домника Далевская с тремя дочерьми. Им предстоял долгий путь - на лошадях до Москвы, а оттуда -
в Пермскую губернию. Доменика не только не знала о том, что ее дочь в эти дни стала матерью, она вообще не знала о том, что ее младшая дочь находится здесь же в Новгороде. Возможно, материнское сердце что-то чуяло - Домника вдруг разболелась, и врачу пришлось почти на неделю задержать Далевских в Новгороде. Они выехали в Москву только 10 октября.
А из Петербурга в это же время поступила телеграмма за подписью генерал-губернатора князя Суворова: "Прошу приостановить отправление в Белозерск вдовы Сераковской впредь до особого распоряжения Министра Внутренних Дел..."
... За Аполлонию хлопотали генералы Суворов и Милютин, бывшие друзья и сослуживцы Сераковского по военному министерству и Генеральному Штабу. Интересно, что в своих поздних мемуарах Милютин не только отрицал свои попытки участия в судьбе Сераковского и его семьи, но и прямо-таки с негодованием писал о том, что никогда в жизни не стал бы оказывать помощь государственным преступленикам... документы, впрочем, говорят об обратном.

Только в июне следующего года Аполлонию отправили на жительство в Боровичи - тихий солнечный городок на берегу Мсты, который по климатическим условиям был значительно лучше не только Белозерска, но и Новгорода. Впрочем, строгий полицейский надзор отменен не был. В сентябре в Боровичи прибыла сестра Сераковской, Текла Далевская. После рождения племянницы она добилась перевода из Пензенской губернии, где отбывала ссылку, к младшей сестре. Помощь ее была спасительной для ослабшей Аполлонии.
В рапорте от 17 ноября 1864 года боровичский исправник сообщал:
"...состоящие под надзором полиции вдова Сераковская и сестра ее Далевская со времени прибытия в Боровичи вообще ведут жизнь скромную и уединенную, знакомства имеют редкие, случайные, возникшие по месту их квартирования. О нравственном их направлении в политическом отношении я могу лишь одно сказать, что они еще очень живо помнят прошедшие события, но никаких убеждений
или рассуждений, кои могли бы открывать, до сих пор ничего предосудительного в их поступках замечено не было..."
Сестры попытались частным образом давать уроки французского и музыки, но подобные занятия для ссыльных были запрещены, - им дозволялась только простая физическая работа. Вскоре еще одна беда обрушилась на молодую мать - ее маленькая дочь заболела эпилепсией. После того, как все боровичские врачи, призванные матерью на помощь, не смогли справиться с болезнью, Аполлония в июне 1865 года обратилась к губернатору Э.В.Лерхе, сменившему В.Я.Скарятина: "...обращаюсь к Вам со всепокорнейшей просьбой, как к человеку, которому чувства родительские хорошо известны: исходатайствовать мне приехать в Петербург для подания помощи моей бедной малютке..." Из-за отсутствия губернатора в Новгороде пришлось ожидать решения до августа. Поездка была позволена, но полицейский надзор сохранялся и в столице.
Можно предположить, что в Петербурге Аполлония снова кинулась в ноги Милютину, потому что далее из Петербурга поступает донесение в адрес новгородских властей о том, что "бывшие ссыльные А.Сераковская и Т.Далевская 17 октября 1865 года по дозволению выехали в Западные губернии".

... Тем временем Франц Далевский был сослан в Петровские рудники Иркутской губернии. В феврале 1865 года он писал из Петровска: "Мои любезные сестрицы Текла и Аполлония! Узнав от сестры из Кунгура, что вы теперь вместе, я гораздо спокойнее теперь о вас. От Аполлонии я получил письмо одно, из Боровичей уже тотчас по ее прибытии, но от Теклы ни одного. Матушка прислала мне фотографии Аполлонии и Зигмунты вместо своей. Любезная Аполлония, вышли матушке взамен другую. Теклу же сердечно прошу сделать свою и прислать мне. Я буду за это много и много благодарен. Целую вас и обнимаю..."
После десятилетнего пребывания в Петровском железном заводе Франц Далевский в июне 1874 года получил разрешение переехать в Новгородскую губернию. Обстоятельства позволили ему остаться в Новгороде. В 1881 году он женился в возрасте 56 лет, а в марте 1882 с него снимут негласный полицейский надзор. В скором времени Франц получит возможность уехать в Варшаву.

... Франц Далевский прожил долгую жизнь и умер в возрасте 79 лет накануне революции 1905 года. До старости дожила Аполлония Сераковская, оставив после себя воспоминания.
... Домника Далевская умерла в ссылке в глубокой старости, пережив шестерых из девятерых своих детей...

* * *

Предсмертное письмо Титуса Далевского перебрасывает мости из семьи Далевских в семейство Ямонт (или Ямант, в белорусской транскрипции). Иосиф (Юзеф) Ямонт - с лета 1863 года - секретарь Калиновского, с октября - повстанческий комиссар Минской губернии. В январе 1864 года арестован и сослан в Сибирь. Одновременно с ним были арестованы и сосланы его родители и четыре сестры Ямонт: старшая Людвика, в замужестве Родзевич, вместе с мужем; вторая сестра - Мария, третья - Елена (Алена), и несовершеннолетняя Схоластика (кто там удивлялся именам Западного края? Да, вот именно так - Схоластика, причем с пояснением "названа в честь матери")
... Елена Ямонт была не единственной невестой в семействе Ямонтов, получившей предсмертное письмо от своего жениха накануне его казни. Мария Ямонт, официально помолвленная с Константином Калиновским, находилась вместе со своим женихом в тюрьме одновременно. Сквозь тюремные решетки влюбленные периодически могли видеть друг друга. Переписку сумела наладить предприимчивая родственница Ямонтов, добившаяся свидания с арестованными. Самое последнее письмо дошло в стихах, Мария получила его накануне собственной высылки в Тобольск. Вот это письмо, я его приведу без перевода, потому что переводить стихи заведомо не умею, а тут вроде бы все понятно:

Марыська чарнабрэва, галубка мая.
Гдзе ж ся падзела шчасьце i ясна доля твая?
Усё прайшло, — прайшло, як бы не бывала.
Адна страшэнна горыч у грудзях застала.
Калi за нашу праўду Бог нас стаў карацi
Дай у прадвечнага суду вялеў прападацi,
То мы прападзем марна, но праўды ня кiнем,
Хутчэй неба i шчасьце, як праўду, абмiнем.
Не наракай, Марыся, на сваю бяздолю,
Но прыймi цяжкую кару Прадвечнага волю,
А калi мяне ўспомнiш, шчыра памалiся,
То я з таго сьвету табе адзавуся.


Только через десять лет Мария Ямонт вышла замуж за ссыльного Войцеха Дмоховского. Вскоре она получила возможность выехать из Сибири, а спустя еще несколько лет умерла в Варшаве.

10.64 КБ

Мария Ямонт



Площадь Лукишки в Вильно (Вильнюсе) - памятник на месте публичных казней в 1863-1864 годах

Comments

espeil
Dec. 15th, 2007 11:16 am (UTC)
Что - не знаю, историю жизни, наверное.
Очень затронуло его письмо - в сочетании с фотографией, с историей свадьбы, с описанием его... Не знаю, почему именно его история.
naiwen
Dec. 15th, 2007 05:26 pm (UTC)
Да, это история, достойная рассказа...
Я напишу, когда ко мне вернутся некоторые мои книги.

Profile

девятнадцатый век 2
naiwen
Raisa D. (Naiwen)

Latest Month

November 2018
S M T W T F S
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 

Tags

Page Summary

Powered by LiveJournal.com