Raisa D. (Naiwen) (naiwen) wrote,
Raisa D. (Naiwen)
naiwen

Categories:

"Городок": лица и судьбы. "Эта война гражданская..."

Когда я употребляю в отношении событий 1863 года термин «гражданская война» - то замечаю, что это вызывает возражения/неприятие с двух сторон: условно говоря, у Индраи – «слева», у Стаса – «справа». Возможно, история, приведенная ниже, прольет свет на то, в каком смысле я употребляю этот термин.
Уже неоднократно говорилось о взаимной жестокости и взаимной эскалации насилия (в том числе совершенно бессмысленного насилия) со всех сторон. Документы пестрят трагическими фактами: «повстанцы повесили (крестьянина, еврея, солдата, чиновника…)…», «крестьяне расправились (с повстанцами)…» (о случаях кровавого самосуда в лучших традициях сценария «галицийской резни» - отдельный разговор), «по приговору расстреляно… столько-то католических священников (всего семь человек, из них половина – исключительно за чтение повстанческого манифеста в костеле, причем согласно показаниям – под угрозой»), «повстанцами казнено… столько-то православных священников» (четверо по известным имеющимся данным, причем один из них – якобы за то, что раненому повстанцу, просившему пить, насыпал в рот песка вместо воды – проверить подобную информацию невозможно), «войсками по приказанию Муравьева было полностью сожжено за помощь мятежным бандам… столько-то деревень и околиц…».
Размеры взаимного террора могут показаться мелкими и наивными людям, живущим в начале двадцать первого века: что такое несколько десятков или несколько сотен убитых для тех, кто сегодня знает про ГУЛАГ, Холокост, Хиросиму? Но для «гуманного» девятнадцатого века это было чудовищное, шокирующее общество насилие. Сознание человека того времени уже забыло кровавые ужасы средневековых войн с целыми вырезанными городами - и еще, по счастью, не успело узнать ужасы двадцатого века с концлагерями и оружием массового уничтожения.

И вот эта история в документах, которую я здесь расскажу – она вряд ли поразит сегодняшнее воображение. Тем более даже для того, 1863 года, эта история – далеко не самая страшная и вообще почти со счастливым концом.



Итак, действующие лица.
При аресте адъютанта В.Комара повстанческого отряда Феликса Вислоуха, действующего в Виленской губернии, властями было обнаружено письмо. Комар в следственной комиссии показал, что письмо было принесено в отряд неизвестным крестьянином, читалось Ф.Вислоухом и офицерами его отрядами, а затем было отдано Комару на хранение. Автор этого письма точно не установлен, однако в литературе имеется традиция приписывать текст Владиславу Малаховскому – одному из руководителей «красной» повстанческой организации Литвы, исполнявшим в течение долгого времени также должность «начальника города Вильно».
Письмо большое. Вот отрывки из этого письма (перевод был выполнен в следственной комиссии):

«Вильно, 28 (16) июня 1863 г.
Привет и братство!
Да здравствует свобода Родины — собственность и равенство крестьянина! Вечная слава вам, ее защитникам!
Я рад, что так вовремя мне представляется возможность написать тебе, мой друг-сокол! У меня теперь есть немного свободного времени, и хотя час уже поздний, не могу лучше провести ночь, как набросав вам несколько слов хотя и праздной, но не безразличной для вас болтовни, так как среди уединенной монотонности, по крайней мере, зазвучит новый, но когда-то слышанный голос. Знаю, каких ждете от нас вес¬тей: как далеко вошло оружие детей свободы в монгольские загривки, какую цифру вы составляете в общем числе сражающихся, каковы надежды, ресурсы страны и как в настоящее время к нам относится Европа.
В Короне ни на минуту не утих шум стычек, разбитый отряд на следующий же день в удвоенном числе появляется где-нибудь поблизости. Многие из первоначальных командиров полегли с лаврами на челе, оставив в памяти нации свои имена, другие, посылая с эшафота младшим братьям самоотверженный завет, своей стойкостью до последней минуты жизни укрепляли пробудившийся дух нации. …Русские не сохраняют жизни раненым и не дают пощады безрассудно бросающим оружие — виселица или 25 пуль сразу ждут каждого, кто в панике или из-за неповоротливости попадает им в руки. Женщины, публично оскорбляемые, заполняют полицейские кордегардии вместе с преступниками и публичными женщинами, попраны человеческие законы, растоптано человеческое чувство; насилия, которым нет границ и названия, заменили даже деспотические законы. Муравьев наводит ужас на более слабых террором, но народная энергия и растущая гибкость и террор национальных властей вскоре преодолеют бешенство сатрапов...
У нас в Литве лишь теперь дело доходит до гражданской организации, так как до сих пор администрация в провинциях почти не действовала из-за подлости и тру¬сости дворянства, рвущегося к должностям без ощущения необходимости работать, без понимания своих сил и обязанностей. Теперь молодой элемент берет дворянство в тиски, через 2—3 недели вы сразу же почувствуете эту разницу, почувствуете, что за вами стоит народ, любящий вас как своих детей, народ, материнской рукой охраня¬ющий вас, увидите, что для братьев, гибнущих на поле боя, готовы приносить жертвы братья с возами продовольствия, со сведениями и обмундированием.
Мы вступаем на тот путь, на который с давних пор указывали дворянству: на путь бешеной энергии, на путь такого терроризма, который не только в корне истребляет подлость, но и без колебаний и жалости убивает пассивность, четвертует слабость и неповоротливость.
Дворянство сторонится от работы в деревне, бежит от вас, так как боится муравьевских виселиц и его секвестров,— так поставим же его так, чтобы ему пришлось выби¬рать между нашей петлей и пучком смолистой лучины и царской карой. Когда тысячи голодных, ослабевших и раздетых льют благороднейшую кровь в битвах, ты, живой дворянин, как ты можешь оставаться равнодушным зрителем этих бешеных схваток, лишь для того, чтобы спасти потом имение, нажитое трудом крестьян?! Если мы вешаем крестьян за то, что они невежественны, так как доносят и шпионят на собственную погибель, не понимая своего положения и цели борьбы, то какие мучения и казни должны мы готовить для виновников крестьянской горькой доли, виновников стольких жертв, наших поражений и страданий — для дворянства, которое вслед за вами шлет гонцов к русским, запирается в городах, продавая сначала свои запасы из амбаров и т. д.?! Вам, обладающим силой, стоящим среди народа, искренно вам сочувствующего, нельзя под страхом не понять важность настоящего момента и влияния на народные понятия — жаловаться на подлость дворянства. Пусть хоть один или двое недоброжелательных панов заболтаются тучными тельцами на сухих ветвях, пусть хотя один угнетатель крестьян захрипит на виселице перед прежними своими неграми за донос, за невыполнение приказа или обязанности, за неизгладимые и невознаградимые обиды, причиненные народу или вам, а поэтому и общему делу,— и народ вас поймет, народ не назовет вас «барчуками», видя в вас вдохновенный трибунал свободы, о которой он мечтал от колыбели, защитников всеобщей воли, он окружит вас доверием и верой... В своей стране вы не должны получать ответа «не дают». От вашего успеха зависит судьба страны — как можете вы терпеть горести или нужду, боясь оскорбить нервы дворянки грубым голосом приказа или нарушить покой дворянина, смердящего в гнусной праздности подобно улитке.
… Русские не могут вести войны, их казна опустошена, и при появлении чужого регулярного войска весь наш на¬род открыто восстанет против русских. Итак, выдержите еще месяц, и мы сможем сдать Россию как европейское государство в археологический музей. Русские это чувствуют, ибо свирепствуют неслыханно: вешают, расстреливают, шлют на каторгу по подозрению в принадлежности к восстанию или в симпатии к движению. Особенно сильно выступают против бедных попов… Русские чувствуют свой конец, поэтому напрягаются в предсмертных усилиях, пробуют, не удастся ли лживыми обещаниями и террором в последний момент принудить сложить оружие. Видимо, мы прочно стоим, если евреи не хотели и не подали адреса, а Домейко, при самом искреннем желании, не смог его провести. Но и мы чувствуем в себе новые силы, видим позорный конец царского могущества; после каждой экзекуции работа у нас идет все лучше, молодежь берет верх, и мы надеемся вскоре так организоваться, что нас скорее одолеют века, чем «заржавевшее орудие пытки»…


… Письмо было написано 16 июня. В нем упоминается про «адрес, который евреи не подали, а Домейко не смог провести». Теперь нам нужно узнать, что за адрес и кто такой Домейко...

...Александр Домейко – виленский губернский предводитель дворянства. Еще до восстания он числился в крае "реакционером": был в числе "правой оппозиции" готовящейся в то время крестьянской реформы. Верноподданнический адрес, подача которого была организована Александром Домейко от имени дворянства Виленской губернии на имя Александра II, был опубликован в газете «Виленский вестник» 3 августа 1863 года.

Вот текст этого адреса:

«Всеавгустейший монарх!
Смуты революции вовлекли многих из дворян Виленской губ. к нарушению верноподданнической присяги е. и. в.
Отвергая действия революционной партии, по причине которой от нескольких месяцев земля наша обагряется кровью по большей части невинных жертв, чистосердечно и гласно просим тебя, государь, считать нас верноподданными твоими, заявляя при сем, что мы, составляя одно целое и нераздельное с Россиею, остаемся навсегда верноподданными твоими, вверяя судьбу дворянства, августейший монарх, твоему неограниченному милосердию.
Подписал по доверенности уполномочивших дворян е. и. в. верноподданный виленский губернский предводитель дворянства Александр Фадеев сын Домейко».


Первоначально адрес подписали 235 дворян. О продолжающемся сборе подписей по уездам М.Н.Муравьев в тот же день сообщил Александру II и П.А.Валуеву (министру внутренних дел). Царь и Валуев благодарили Муравьева в телеграммах за добрую весть. Валуев (который терпеть не мог Муравьева – с полнейшей взаимностью и в своем дневнике многократно осуждавший действия Муравьева за необоснованную жестокость) сделал, тем не менее, хорошую мину при плохой игре: сообщил о высочайшей благодарности А. Домейко и надежде императора, что господа дворяне не одними словами, но на деле докажут выраженную ими преданность.

Трудно сказать, какими соображениями руководствовался Домейко. В советской литературе, естественно, не скупились на клеймение подлого дворянства, боявшегося за свои толстые кошельки и богатые имения, и поэтому предавшие славное дело революции. Оставив в стороне советскую риторику, можно предположить, что Домейко и его последователи действительно боялись... в том числе и за то, что их собственное имущество либо пострадает от полыхнувшего по Литве «красного» террора, либо попадет (в случае признания их в качестве пособников и сообщников повстанческой организации) под правительственные секвестры и конфискации. Можно посочувствовать людям, реально оказавшимся «меж двух огней». А можно и предположить, что, возможно, Домейко руководствовался не только и не столько меркантильными соображениями личной выгоды, но и, например, искренне желал таким образом способствовать прекращению кровопролития в крае. Проверить это, опять-таки, невозможно.

Дадим тем временем слово одному из, опять-таки, главных участников событий: графу Муравьеву. Вот что он пишет об истории составления адреса и мотивах Домейко (в скобках заметим и то, что Муравьев в своих мемуарах никому, кроме самого себя, не приписывал сколько-нибудь благородных мотивов):

"Из губернских предводителей виленский - Домейко - умел скрыть свои польские тенденции пред бывшим ген-губернатором (Назимовым - РД); с одной стороны, он потворствовал революционному направлению владельцев, а с другой он заискивал расположение правительства, тк что к пасхе 1863 года, когда мятеж был уже в значительном развитии, он получил в награду за свое двусмысленное поведение орден Станислава 1 ст., но вслед за тем, получив общее приказание Жонда оставить службу и выражение негодования онаго за полученную награду, а еще более испугавшись слухов о моем назначении генерал-губернатором, Домейко исходатайствовал себе позволение приехать в Петербург, дабы избавиться, как он говорил, от преследований мятежников. Действительно, Домейко человек не дурной, но слабый и хитрый, он хотел плавать между двух вод и, явившись ко мне в Петербург, просил об увольнении его за границу на воды. Само собою разумеется, что я ему в этом отказал и потребовал немедленно отправиться в Вильну, ибо теперь, более чем когда-нибудь, каждому следует быть на своем месте, не взирая ни на какие опасности; он прикинулся больным и через несколько недель после прибытия моего в Вильну ко мне явился. Я заставил его вступить в должность и действовать решительно, то есть показать себя или преданным правительству или врагом онаго. В то время начали уже убеждаться в том, что сила правительства будет восстановлена в Литве, и Домейко решился, хотя по наружности, показывать себя противодействующим мятежу - и действительно, около него образовался кружок из нескольких польских помещиков, признавших более выгодным устранить себя в настоящее время от мятежных явлений..."

А через три дня после опубликования адреса в «Виленском вестнике» повстанческая организация города Вильно издала следующий приказ:

"Национальное правительство
Начальник города Вильна
№ 88
7 августа 1863 г.
Принимая во внимание, что Александр Домейко, несмотря на то, что он уже поставлен вне закона, употребляет каждую минуту своей жизни на гибель края, вышеназванный Александр Домейко приговаривается к смертной казни.
Начальник гор. Вильна Бонк"


… Под псевдонимом «Бонк» скрывался уже известный нам Владислав Малаховский. Еще ранее, 13 июня революционным трибуналом Виленского повета А.Домейко за сотрудничество с царскими властями был объявлен изменником «Ойчизны» и поставлен вне закона. Подобная мера применялась виленской повстанческой организацией и в отношении других должностных лиц, содействующих царским властям. В июле тот же В. Малаховский подписал приказ, требовавший, чтобы Жонголович и Бибиков, управлявшие секвестрованными имениями, оставили службу. В противном случае им угрожала смертная казнь...



Владислав Теофилович Малаховский, фото начала 1860-х годов

А еще через три дня после появления приказа Малаховского, на А.Домейко было совершено покушение. В 8 часов утра неизвестный проник в квартиру Домейко и нанес тому 7 ударов кинжалом и скрылся; изранен был и человек, пришедший на помощь Домейко. "Раны Домейко были сильны, но не опасны..." - потом говорили, что Домейко спас жизнь толстый утренний халат, в который он был закутан...
Однако в новом воззвании Малаховского к жителям Вильно, выпущенном в связи с покушением, о покушении говорилось как об удавшемся. Далее в воззвании перечислялся ряд дворянских фамилий и говорилось, что они разделят участь Домейко, если не перестанут содействовать царским властям.

Приняты были меры по поиску покушавшегося на Домейко, арест группы "жандармов-кинжальщиков" позволил выйти непосредственно на неудавшегося убийцу - им оказался некто Беньковский, цирюльник, приехавший из Варшавы. Беньковский и с ним еще семь человек "кинжальщиков" были публично повешены в Вильно.

Между тем подписка дворянства под адресом, составленным Домейко, продолжалась: 19 октября 1863 года Муравьев донес Валуеву о том, что только по Виленской губернии адрес подписали 3899 дворян. Аналогичные адреса появились в Ковенской, Гродненской, Минской и других губерниях края. Вслед за дворянством начались сборы подписей под адресами крестьян, евреев и др. Подписка под адресами не везде проходила гладко: по имениям и местечкам ездили офицеры с текстом и под угрозой оружия собирали подписи.
Теперь уже повстанческая организация решила сделать хорошую мину при плохой игре, объявив в подпольной повстанческой печати о том, что не будет преследовать подписавших адреса и даже наоборот, прямо рекомендует ставить свои подписи, дабы не вызывать лишних подозрений и сохранить основные кадры организации.
Одновременно были составлены "контрадреса": по заявлению повстанческих властей, эти "контрадреса" (заявлявшие, что они признают единственным законным правительством повстанческие власти) якобы подписало в короткий срок 249646 человек.
К этому времени восстание в крае уже догорало...

...Домейко оставался на посту губернского предводителя дворянства вплоть до 1877 года. Наверное, не так сложно и узнать в литовском архиве о его дальнейшей судьбе...

А вот судьба Владислава Малаховского сложилась... странно.

...Исполняя обязанности повстанческого "начальника города", Малаховский все это время продолжал легально оставаться на службе в должности военного инженера. Прямых улик против него не было, в день покушения он находился во дворце генерал-губернатора Муравьева и даже был ему представлен. Тем не менее он попал под подозрение, его отстранили от должности в Вильно и перевели в Петербург. Там ему было поручено повстанческой организацией наладить связи с "Землей и Волей". Когда он пытался выполнить это задание, полиция напала на его след. За голову Малаховского была объявлена награда в 10 тысяч рублей, он был заочно приговорен к смертной казни. Русские друзья-революционеры помогли ему скрыться, переправив на английский корабль с документами не то венгра, не то чеха Леона Варнерке. Под этим именем он скоро появился в Лондоне...

... А еще через некоторое время среди членов-учредителей V (фотографического) отделения Императорского русского технического общества, основанного в 1878 году, наряду с Д.И. Менделеевым и многими выдающимися деятелями старой русской фотографии, появилось имя - Варнерке Лев Викентьевич, британский подданный.
В 1875 году Варнерке создал и выпустил на рынок фотоаппарат, который в основных чертах стал прямым предшественником тех любительских камер, которыми мы еще так недавно пользовались, до появления цифрового фото. Он впервые изобрел и стал использовать рулонный светочувствительный материл, ввел и другие технические новшества, усовершенствовал печать фотографий на бумажной основе, и основал в Лондоне преуспевающий фотографический салон. Затем филиалы фирмы Варнерке появились в Париже, Берлине, Брюсселе, Москве, Петербурге... В Петербурге Фотографическая лаборатория "Варнерке и Ко" помещалась на Вознесенском проспекте, дом 31, этот салон был удостоен серебряной медали на Всероссийской выставке 1882 года в Москве.

В то время Варнерке с гордостью писал:
"Фотография становится доступною отныне ученым путешественникам и артистам и вообще всем, желающим пользоваться ее услугами, даже без предварительного знания фотографических манипуляций или надобности производить их лично. Путешественник, естествоиспытатель, офицер в военной рекогносцировке, метеоролог, живописец, механик, техник и т.д. снабженный аппаратом с кассетою, должны только знать, как получить изображение на матовом стекле, что столько же легко, как употребление бинокля в театре. Затем, вставив кассету на место матового стекла, остается только отворить крышку объектива на время, указанное более или менее точно при высылке аппарата; вот и вся работа, которая может назваться фотографическою. Негативная ткань, содержащая полученное таким образом невидимое изображение, может быть передана потом или переслана, для проявления, более знакомому с тайнами фотографического искусства".

Технические увлечения англичанина Варнерке не слишком удивительны - в свое время его прошлое alter ego Владислав Малаховский закончил престижное техническое учебное заведение - Институт инженеров путей сообщения в Петербурге. Новая система фотографии была не единственным изобретением Варнерке. Другое - сенситометр Варнерке, первый в мире официально признанный прибор для определения светочувствительности фотоматериалов.
Пластинку, покрытую люминофором, освещали пламенем горящей магниевой ленты. Потом сверху накладывали стеклянную пластину с пронумерованными полями разной оптической плотности - так называемый оптический клин. Поверх клина помещали испытуемый материал. После полуминутной выдержки материал проявляли. Номер последнего пропечатавшегося поля и был "светочувствительностью по Варнерке". Система эта просуществовала по крайней мере четверть века. Ее сменили другие, более совершенные, но у всех у них был один бесспорный предшественник - сенситометр Варнерке.

Варнерке переписывался с Менделеевым, был активным автором большинства русских фотографических журналов того времени, выступал с докладами на заседаниях Русского технического общества... многих удивляло, что англичанин Варнерке говорит и пишет на чистейшем русском языке. Другие же догадывались (а кое-кто и точно знал), откуда ноги растут - но не в обычае русского общества было помогать охранке. Да и времена уже были другие, британский подданный Варнерке мало кого интересовал.


... Однако нельзя не думать о том, что возмездие все-таки настигло Варнерке. С годами дела у него шли хуже. Новая фотографическая система, сначала столь многообещающая, казалось, все же несколько опередила свое время: и сама фотокамера стоила недешево, и светочувствительный материал тоже. Спрос был невелик, и фирма продолжала существовать благодаря обычным фотоработам, которые успешно выполняли многие конкуренты. Дела шли весьма посредственно. К тому же у главы фирмы начались неприятности. В 1898 году его впутали в Марселе в непонятное, возможно спровоцированное дело о фальшивых рублях. Вина Варнерке доказана не была, но нервы не выдержали, и 10 октября 1900 года, в возрасте 63 лет, находясь в Женеве, Владислав Малаховский застрелился.
Tags: история, эпоха великих реформ
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 6 comments