Raisa D. (Naiwen) (naiwen) wrote,
Raisa D. (Naiwen)
naiwen

Categories:

Три Горбачевских...

Часть советских историков всегда очень любила тенденциозные "Записки" Горбачевского, разоблачавшие "дворянскую ограниченность" руководителей Васильковской управы Южного общества Сергея Муравьева и Бестужева-Рюмина и противопоставляющие мягкотелым и нерешительным барам-южанам решительных и радикальных славян, которые всегда рвались в бой, и вот если бы только не препятствия в лице этих противных недо-либералов, так обязательно бы уже и восстание Черниговского полка выиграли, и давно бы установили в России самое лучшее демократическое народное правление. Впрочем, наряду с любовью к мемуарам Горбачевского известна была и версия Нечкиной о том, что воспоминания Горбачевского написал вовсе не Горбачевский - Нечкина, конечно, была самый авторитетным советским декабристоведом, но тем не менее никто с ее выкладками не согласился.

Тем не менее нельзя не признать, что образ Горбачевского-из-следственного дела и образ Горбачевского-автора-записок - это два каких-то совсем разных Горбачевских, и вместе они складываются с трудом. Но я здесь пока не буду долго писать про следственное дело Горбачевского, замечу только о том, что если признать, что все это писал все-таки Горбачевский, то в голове у Горбачевского существовало два... нет, три... совершенно разных Сергея Муравьева.

Вот это Сергей Муравьев из "Записок":
"Взглянем теперь на совокупность происшествий и рассмотрим внимательно, но беспристрастно действия С. Муравьева.
Медленность и какая-то неопределенность в движениях поражают при первом взгляде. Спрашивается, что заставляло его после столь смелого начала ограничиться движениями около Василькова, делать небольшие переходы и дневать в Мотовиловке, между тем как солдаты, так и офицеры только того и желали, чтобы действовать наступательно. Сии жалобы не могли скрыться от начальника. Если бы С. Муравьев, не дожидая помощи, сам искал оную; если бы движения Черниговского полка были быстры, внезапны, то, кроме существенной выгоды, сии движения укрепляли бы дух подчиненных и поддерживали их надеждою успеха. С. Муравьеву должно было собрать полк как можно скорее, избрать какой-либо один или два пункта и действовать с быстротою молнии...
Во время самого похода из Василькова до деревни Полог и далее С. Муравьев на каждом шагу делал ошибки и непростительные упущения..."

В других местах "Записок" Горбачевский беспрестанно упрекает Сергея Муравьева в недемократичности, в нежелании быть откровенным с офицерами и солдатами собственного полка, в попытках манипулирования заговорщиками-славянами, в нерешительности, и даже в желании сделать русский народ своим орудием - в общем, какая-то печальная картина.

Впрочем, в следственных показаниях Горбачевский тоже активно упрекает Муравьева и Бестужева, вот так, например:
"словом сказать что только могли найти к уговорению нас и распалить наши страсти к преступлениям ведущия, все они употребили, - Ваше Превосходительство, всего того, что оне говорили и делали, перо мое не в состоянии выразить даже трудно пересказать, одним словом, ежели бы не сии злонамеренные люди, тобы сего ничего не было, мы им верили, потому что оне заставили нам к тому всеми способами обольщения, ввели нас в заблуждение, не открывая настоящей цели и скрывая свою..."
или вот так, например:
"Нет у меня ни сил ни такой способности описать все то, что Бестужев и Муравьев говорили, советовали, просили, трогали самолюбие, обещали и заклинали и дружбою и страхом и надеждою несомненною в успехе, словом сказать ни осталось и ни оставалось ничего у них в уговорении человека чего бы они не употребили для завлечения в преступления нас, оне всему причиною, они всему зло, без них ничего бы его не было".

И вот, когда мы уже познакомились в разными вариациями на тему "какая сволочь был этот Сергей Муравьев и как он нас обольстил и бросил но мы были гораздо круче него - вдруг на этом фоне существует еще одно письменное свидетельство Горбачевского, которое хочу привести целиком. Это цитата из письма Горбачевского к Михаилу Бестужеву в 1861 году, уже после амнистии (напомню, что Горбачевский амнистией не воспользовался и так и остался доживать в Петровском заводе...)

"... а это мне завещал сам Сергей Иванович Муравьев-Апостол, прощаясь со мной в последний раз ночью с 14 на 15 сентября 1825 года под Лещиным в лагере.
Странная вещь, в это время, когда мы в его балагане разговаривали, я нечаянно держал в руках его головную щетку; прощаясь, я ее положил к нему на стол; он, заметя, взял во время разговора эту щетку, начал ею мне гладить мои бакенбарды (так, как это делал часто со мною твой брат Николай) (примечание - судя по портрету Горбачевского, сделанного Николаем Бестужевым уже на каторге, лохматость у Шарика всегда была повышенная - РД), потом, поцеловавши меня горячо, сказал:
— Возьмите эту щетку себе на память от меня: — потом прибавил,— ежели кто из нас двоих останется в живых, мы должны оставить свои воспоминания на бумаге; если вы останетесь в живых, я вам и приказываю как начальник ваш по Обществу нашему, так и прошу как друга, которого я люблю почти так же, как Михайлу Бестужева-Рюмина, написать о намерениях, цели нашего Общества, о наших тайных помышлениях, о нашей преданности и любви к ближнему, о жертве нашей для России и русского народа. Смотрите, исполните мое вам завещание, если это только возможно будет для вас.
Тут он обнял меня, долго молчал и от грустной разлуки, наконец, еще обнявшись, расстались навеки.
Тут все я пропускаю, что мы говорили, и какие наши были тайные намерения, и о чем я его упрашивал,— все это, все это должно быть в записках, если они когда-либо будут написаны. Но вот еще, о чем я тебе хотел сказать: не знаю, по какому случаю, я эту щетку положил в боковой карман моей шинели (в то время, как я был у Муравьева-Апостола, я был в мундире, и шел дождь,— вот я думаю, отчего она очутилась в шинели) и она в этом кармане оставалась до самого моего ареста, потому, вероятно, что я мало на нее обращал внимания, и не до того было. Так она со мной с арестованным и приехала в Петербург; вероятно, во время дороги и от долгого времени карман разодрался, и она провалилась в самый низ полы шинели, между сукном и подкладкой. Вообрази, эта щетка сохранилась от всех обысков во дворне, в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях, в Кексгольме, в Сибири и осталась до днесь со мною и у меня и теперь. Трубецкой все силы употреблял, чтобы у меня ее выманить как-нибудь, наконец, давал мне за нее 500 рублей серебром и писал, что если я вздумаю ее продать или отдать, то, чтобы во всяком случае она ему бы досталась. Поджио, видевшись со мной в последний раз в Верхне-Удинске в 1859 году, предлагал мне 1 000 руб. серебром или отдать ее ему так, на память его дочери Варваре. Теперь у этой щетки волосы почти все выпали, сам не знаю отчего,— почти осталось одно древко; но я не могу с нею расстаться, так она мне дорога, несмотря на всех покупщиков (а их было много) и мои нужды".

... И вот из этих трех Горбачевских - как вы думаете, какой из них настоящий? Тот, который хранил облезлую щетку тридцать пять лет, да?
Tags: декабристы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 19 comments