Raisa D. (Naiwen) (naiwen) wrote,
Raisa D. (Naiwen)
naiwen

Categories:

"Можешь выйти на площадь?.." (выбор Пензенского полка)

...Признаюсь, что эта история меня зацепила, вызвала эмоциональный отклик. Кусочки мозаики я выкладывала например http://naiwen.livejournal.com/948208.html здесь ("Плюс Пензенский пехотный полк") и http://naiwen.livejournal.com/972834.html здесь ("История Х класса Иванова")
(в этих первых постах было некоторое количество фактических ошибок, вызванных недостаточным знакомством с материалами на тот момент).
Теперь же хочу рассказать это подробно.

...Потому что тут оказался и драматизм событий, и драматизм характеров – и, конечно, очередной вариант ответа на вопрос «можешь выйти на площадь?..» - из числа вечных вопросов русской интеллигенции, вновь актуальных в текущих условиях. Здесь площадь – украинская снежная степь, здесь восстания проводятся в отсутствие всякого интернета, и так получается, что отрезанные друг от друга – вне связи, вне надежной информации – участники событий свои последние решения принимают поодиночке. 3 января между деревнями Трилесы и Пологи расстрелян картечью восставший Черниговский полк. Однако волна южного восстания еще катится – и, откатываясь, оставляет право последнего выбора четверым, совещающимся на квартирах Пензенского пехотного полка в местечке Старый Константинов. Их останется двое… и двое, потому что сказанные слова проведут черту между однополчанами и однопартийцами. Дальше – тишина.

«…После Спиридов поехал с Тютчевым в Константинов к Громницкому и Лисовскому. Он предложил начать восстание, спрашивая предварительно, полагаются ли они на своих солдат, готовы ли роты?
— Нет,— отвечали единогласно Громницкий и Лисовский,— мы не успели приготовить ни одного солдата.
Спиридов дал заметить, что почитает это неисполнением принятых на себя обязанностей, на что Лисовский с жаром вскричал:
— С. Муравьев требовал, чтобы мы действовали на солдат медленно; Бестужев-Рюмин говорил мне лично, равно как и всем, что восстание начнется не ранее августа 1826 года; поэтому я действовал сообразно с принятыми на себя обязанностями; клянусь всем, что для меня свято, что к назначенному времени вся рота пойдет за мною в огонь и в воду.
Громницкий оправдывал свое поведение тем же условием медленно действовать…
…Наконец, после долгих рассуждений, Спиридов и Тютчев, видя, что невозможно никого уговорить, уехали».


Так пишет Горбачевский.
Горбачевский пишет правду. Как мы выясним дальше, почти правду.

Последний акт Южной трагедии

… Князь Сергей Петрович Трубецкой, описывая свой первый допрос у императора Николая, вспоминает, как Николай Павлович кричал на него: «Гвардии полковник князь Трубецкой! Как могли вы с вашим именем, с вашим положением в обществе… рядом с такой швалью?!» Николай Павлович, возможно, искренне не понимает – как можно? Почему-то мне в этой связи упорно представляется похожая сцена: когда 5 февраля пред светлые очи императора предстал майор Спиридов, Николай I (которому, вероятно, уже доложили, в какой компании оказался персонаж), с пафосом увещевает: «Внук адмирала Спиридова! Внук князя Щербатова! Рядом с ТАКОЙ швалью!..»
И точно – вот она, шваль. С частью героев этой истории мы уже знакомы – теперь посмотрим чуть ближе на последнего участника пензенской четверки. Даже на фоне прочих славян – из небогатых и разоренных семей – семейство Лисовских – воистину выделяется. В формуляре у Лисовского значится «за отцом три крепостных души», однако к 1826 году уже нет ни этих крепостных душ, ни отца – а у вдовой матери есть из имущества «только деревянный домик маленький в Кременчуге», мать же с сестрой зарабатывают «собственными трудами», в том числе пошивом женского белья и прочим рукоделием; брат же Лисовского служит здесь же в Пензенском полку унтер-офицером (до офицера еще не дослужился). Он же, Николай Федорович Лисовский – один из самых безграмотных – собственно, http://naiwen.livejournal.com/938709.html вот здесь мы уже видели, как в подлиннике пишет Лисовский (дальше я буду цитировать следственные дела из 13 и 19 томов, не сохранившие, к сожалению, авторскую орфографию) – и если казус орфографии Тютчева (кстати, не самого бедного среди славянских юношей) – скорее случай медицинский, к тому же, как можно понять из сибирской переписки, у Тютчева основной разговорный язык все-таки французский – то Лисовский пишет так сам по себе. Потому что за его плечами всего-то образования, что три класса народного уездного кременчугского училища. Между тем обратите внимание – безграмотный, недалекий – а при этом какой великолепный донос пишет Николай Лисовский на своего бывшего начальника по тайному обществу и батальонного командира. Зарыл, дескать, сволочь, свои тайные бумаги – желаю содействовать раскрытию адского заговора… и это в то время, как Михаил Матвеевич – картинно и чуть неестественно раскаиваясь и приметно наезжая на Бестужева и артиллеристов – одновременно изо всех сил пытается прикрыть членов «8-го пехотного округа» (включая и Лисовского), посредником которого он был назначен – дескать, пощади, Государь, они все самые отличные офицеры и недеятельные члены, в тайном обществе ни хрена не делали и даже не старались в пользу оного, а только службу исправнейше исправляли – «не знали ни настоящей цели, не читали листков Конституции, а были в обществе по товариществу… не токмо не приуготовляли солдат, но доводили части им вверенные до надлежащей степени… простите, Великий Государь, что преступник осмеливается просить за других…». Когда Спиридову в первый раз представляют показание Лисовского насчет сокрытия бумаг – видно, что Михаил Матвеевич взбешен – но волнует его, судя по всему, не судьба документов – он не сомневается в том, что слуги выполнили его приказание и бумаги сожгли – а судьба слуг, которых теперь затаскают по допросам и вообще неизвестно что сделают (их действительно долго таскали, но в итоге отпустили).

Специально начав с цитаты из мемуаров Горбачевского (или того «коллективного мемуариста», кого мы привыкли считать Горбачевским), я дальше буду сознательно абстрагироваться от мемуаров и опираться только на мозаику из следственных дел. Проблема в том, что при работе с данным комплексом следственных дел я сознательно исхожу из «презумпции лжи» - иначе говоря, я совершенно уверена в том, что вся «пензенская четверка» на следствии лжет: что все их «искреннее раскаяние» на самом деле липовое, и все их рассуждения о том, что они… (в обществе были случайно, действовать не желали, только и мечтали, как бы удалиться и/или донести и проч.) – в общем, доказать не могу, но – как говорит Станиславский - не верю. Таким образом, я сама себе поставила сложную задачу: имея четверых основных участников событий, ни один из которых по-разным причинам не говорит правды (и двух с половиной свидетелей, из которых Андрей Борисов тоже не из откровенных – к тому же видит только часть диспозиции, а Мазган непосредственного участия в событиях не принимает, а еще есть, как выяснилось, «и примкнувший к ним Зарецкий»), нужно реконструировать ход событий в Пензенском полку.

Теперь, когда мы уяснили себе этот небольшой следственный казус, вернемся собственно к событиям января. Еще раз напомню первоначальную диспозицию. В канун Нового года (здесь у нас начинаются сложности с хрометрированием событий – а именно это, точные даты и возможность получения информации на ту или иную дату – как раз важны для нас для понимания мотивировки участников) отставной Андрей Борисов проезжает через штаб-квартиру 3 корпуса в Житомире (до этого Андрей уже успел сделать несколько кругов по разным членам тайного общества, мы его предыдущие разъезды для простоты дела опустим). Здесь он встречается с членами тайного общества, среди которых наибольшую активность проявляют Иванов и Киреев: получив известия об открытии общества и о начавшихся арестах, юноши совместно решают о том, что необходимо «защищать свою жизнь», и что «лучше умереть с оружием в руках, чем в казематах». Они снабжают Андрея кучей писем к членам общества в 8 артбригаде, Пензенском полку и (предположительно) Троицком полку и велят немедленно ехать с этими письмами – сначала обратно к брату и Горбачевскому в 8 артбригаду, а оттуда в Пензенский полк – поднимать восстание всех заинтересованных частей 3 корпуса. На дворе примерно 30 или 31 декабря. И вот тут у нас начинается путаница – мы знаем, что в это время восстание Черниговского полка уже началось – 30 декабря Муравьев вступил в Васильков. Однако какие вести к этому времени дошли до Житомира? Кажется, к этому времени они знают только о том, что был приказ об аресте Муравьевых – но еще не знают о начавшемся восстании. Впрочем, вот что показывает Киреев: «… узнав, что Муравьев принял уже решительные меры действовать, что общество открыто и что рано или поздно мы будем взяты… я писал к Петру Борисову письмо, в котором говорил ему, что Муравьев, вероятно, будет идти на Житомир и что они хорошо бы сделали, если бы, соединясь с пензенцами, дали ему помощь…» Петр Борисов (с письмами Андрей приезжает в Новоград-Волынский – по показанию Петра на дворе уже 1 января), показывает в том же духе: «вооружив вверенные нам части войск я и другие члены думали исполнить клятву данную Бестужеву в собрании бывшем у Андреевича... я предполагал соединиться с Муравьевым-Апостолом и подкрепить его ибо хотя не слыхал еще о возмущении Черниговского полка, но полагал что Муравьев не оставит им предпринятого зная решимость и твердость его характера». Наконец, вот что показывает сам Андрей (которому следствие задает тот же вопрос – дескать, хотели ли соединиться с Черниговским полком или восставать сами по себе?): «Мы хотели защищать свою свободу и жизнь, но отнюдь не делать отдельного бунту…. Комитету угодно чтобы я сказал: что желал соединиться с Муравьевым, но о возмущении его узнал я на обратной дороге, когда Муравьев был уже разбит и арестован» (на обратной дороге – это, по-видимому, уже по возвращении из Пензенского полка, но в какой именно момент – мы не знаем).
Итак, для нас важно то, что ни у кого из славян – участников событий – нет никакой определенной информации о начавшемся восстании Черниговского полка – только твердая уверенность в том, что Сергей Иванович такой человек, что наверняка не предаст и не бросит.

Петр не колеблется: он тут же снабжает брата дополнительными письмами к Тютчеву и Громницкому («в коих изобразил грозу сбирающаюся над главами преобразователей, напоминал им о клятве и честном слове, данном нами Бестужеву и предлагал, возбудя в солдатах революционный дух, идти в Новоград Волынской») и уговаривает Горбачевского написать от себя еще дополнительное письмо к Спиридову (официально назначенный посредник артиллеристов пишет официально назначенному посреднику пехотинцев!). Сам Горбачевский на следствии тщательно отбояривался от этого письма и вообще от всего, что связано с приездом Андрея Борисова – ой, письмо? Ой, я ей дал письмо? А, точно, я ему послал… я его послал… да, в общем, послал я его, понимаете! И вообще он, Борисов, денег хотел на дорогу – так поэтому я его послал… в Пензенский пехотный полк… за деньгами… я его послал, я его послал! Мы не знаем, правду ли пишет Горбачевский – однако Петр Борисов также свидетельствует о том, что (в отличие от него самого) Горбачевский колебался. Впрочем, возможно, Петр хочет выгородить приятеля и взять больше вины на себя. Нам же опять-таки важны две вещи: когда Андрей уехал из Новоград-Волынска в сторону Староконстантинова и какую информацию о передвижениях войск он успел к этому времени получить.

Петр показывает, что Андрей выехал из Новоград-Волынска вечером третьего января – то есть он пробыл у брата и артиллеристов около двух суток, и все это время ему искали лошадей. Пензенцы показывали дату первого приезда Андрея в полк по-разному «второго или третьего января», «в начале января» - наконец, Лисовский в одном из показаний указывает «третьего января в два часа ночи» - это можно понимать и как в ночь со второго на третье января, и как в ночь с третьего на четвертое января. Почему это важно? Во-первых, потому, что как мы помним, третьего января черниговский полк был уже разгромлен – но об этом никто еще не знает. Во-вторых, у нас есть еще одно важное указание на планы заговорщиков – приглашая действовать Пензенский полк, Петр и остальные все еще рассчитывают на помощь Ахтырского гусарского полка (и об этом тоже говорится в показаниях). Дело в том, что еще раньше в Любар от артиллеристов уехал Бечаснов – его поездка легко прослеживается по имеющимся в следственном деле рапортам начальствующих лиц, поэтому мы точно знаем, когда именно Бечаснов вернулся – он возвращается аккурат третьего января с плохими известиями: как раз на его глазах дом только что арестованного Артамона Муравьева опечатывают, после чего юноша поспешно уезжает (а о том, что у Артамона еще раньше побывали сперва Муравьевы-Апостолы и Бестужев, затем Андреевич, и что Артамон еще раньше отказался действовать, артиллеристы не знают). Но, как мы увидим дальше, Андрей Борисов, приезжая из Новоград-Волынска в Староконстантинов, о крахе надежды на ахтырских гусар еще не осведомлен (это будет видно по той информации, которую он даст в Пензенском полку) – таким образом, он уехал раньше возвращения Бечасного или не пересекся с ним.

Оставим теперь артиллеристов, и я не буду здесь рассматривать те лихорадочные действия, которые еще попытался предпринять Петр (включая еще связи с окрестной шляхтой и проч.). Андрей ночью приезжает в Староконстантинов – здесь квартирует не весь Пензенский полк, а роты Громницкого и Лисовского. Еще раз напомню: в Пензенском полку к этому моменту имеется шесть членов тайного общества (было семь, но известный нам подпоручик Фролов к этому времени переведен из полка в корпусную штаб-квартиру в Житомире, где оказывается в объятиях уже хорошо нам знакомого Иванова). Среди них старший – по всем параметрам – по возрасту, чину и положению в тайном обществе – майор Спиридов, назначенный посредник «пехотной славянской управы», командир второго батальона Пензенского полка. Но сам Спиридов квартирует не в Староконстантинове, а в батальонной квартире в Красилове – и туда езды около тридцати верст. Громницкий и Лисовский, ротные командиры – его непосредственные подчиненные. Еще один командир роты (но уже другого, первого батальона) – Алексей Тютчев. И Тютчев тоже квартирует отдельно – в деревне Кузьмине «около 8 верст». Кроме того, имеется подпоручик Мазган (или Мозган) – у которого мозгов, как мы уже видели, не очень много, и отдельной частью он не командует. А еще – полковой казначей поручик Петр Зарецкий, которого якобы записали в тайное общество заочно «со слов Тютчева, который уверил Бестужева в том, что тот хороший малый». В принципе расстановка сил тайного общества в Пензенском полку очень сильно напоминает таковую же в Черниговском – как минимум здесь есть батальонный командир (опытный, воевавший фронтовик) и трое ротных. Мы помним, что в Черниговском полку этого оказалось достаточно для того, чтобы восстал почти целый полк (за исключением одной роты).

Парадокс ситуации в том, что Андрей имеет с собой кучу писем – но ЛИЧНО он знает в Пензенском полку ровно одного человека – Петра Громницкого. Громницкий – из числа старых членов Общества соединенных славян, давний приятель братьев Борисовых. Вскоре после основания славянского общества Андрей вышел в отставку и уехал – в Лещинских лагерях его не было, остальные члены в Пензенском полку были приняты позже и без него. Поэтому он никого не знает - и его, соответственно, тоже никто не знает. В поисках Громницкого Андрей выясняет, что тот ночует у незнакомого ему Лисовского – и там же ночует Петр Зарецкий. Вот к ним-то троим на квартиру и вламывается Андрей глубокой ночью.

(продолжение следует)
Tags: декабристы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments