Raisa D. (Naiwen) (naiwen) wrote,
Raisa D. (Naiwen)
naiwen

Categories:

Выбор Пензенского полка (продолжение, часть 3)

Начало смотри:
Предыстория
Действие первое: Борисов, Громницкий, Лисовский, Зарецкий

...Прервемся в этой точке. Громницкий и Лисовский с вероятностью решились не выступать. Андрей Борисов едет за поддержкой к Тютчеву.

Действие второе.
Те же - и Тютчев.


«Ачтавной барисав был прислан ат Гарбачевскава КаМне Громницкаму и к Лесовскаму и к Спиридаву сив вестиям абатКрытия опшества и приглашениям воуружыть вериныя нам Чясти И Следавать снимъ и где онъ мне далъ записки Гарбачевскава сваево брата барисава Киреива И Камисенера Иванава априглашении и убедитилнай прозбы дествавать и лична прасимы были барисавымъ Что бы начять деставать… Но… мы непритпринимали и неимели намериня къ дествавани А барисаву была абявлина Что мы ежыли начнемъ дествавать то въ Местесонымъ дадимъ вамъ знать Сетимъ атветамъ онъ и паехалъ, благаразумия намъ васпретила Сие изделать»

Так показывал сам Тютчев еще в феврале – и тут он солидарен с Громницким и Лисовским – дескать, действовать не хотели, но Борисову на всякий случай сказали – мол, действовать будем, ожидайте известий. Его вообще не слишком сильно терзают на следствии: его орфография – лучшая охранная грамота (нет, он не нарочно для следствия так пишет – из других источников известно, что он так пишет всегда, но вряд ли следственному комитету тоже хочется читать ЭТО в повышенных количествах). Однако тогда же, в феврале, мы впервые узнаем и несколько другую версию о действиях Тютчева.
«Он (Андрей) отправился к Тютчеву и спустя два часа возвратился с ним, хотя мы и просили Борисова, не возвращаясь от Тютчева, а прямо ехать в Новоград-Волынск. Тютчев решался выступить и приехал к нам советоваться, как бы сие удобнее исполнить. Больших усилий стоило Лисовскому и мне отсрочить выступление, обещанное Борисову в тот же день. Кончилось тем, что Борисов уехал, ожидая известия чрез нарочного верхового о приближении наших рот. Тютчеву, по отъезде Борисова, мы представили всю важность предприятия, на которое он решался, и он остался покойным…» - так показывает Громницкий – и далее добавляет в другом месте «Тютчев был отклонен нами, но, впрочем, и он не мог бы действовать, ибо часть его не была готова, как он сам позже объявлял. О неготовности части Лисовского и моей мы говорили пред Спиридовым и Тютчевым, что в 826 году мы успели бы приготовить их, но внезапный теперешний случай заставляет нас не действовать»…

Итак, мы впервые узнаем, что Тютчев хотел и собирался действовать. И что его якобы отговорили – причем отговорили, возможно, не из верноподданных соображений, а то причинам трезвым и практическим – рота Тютчева не была готова, так же и роты Лисовского и Громницкого. Вот если бы попозже…

Наконец, уже в мае Зарецкий показывает так: «капитан Тютчев хотя и говорил поручикам Лисовскому и Громницкому, чтобы выводили командуемые ими роты для соединения с 8-ю артиллерийскою бригадою, но они противны были его намерению и уговаривали его оставить злое намерение, на что согласился капитан Тютчев, чему последовал и поручик Борисов, и вместе все раскаявшись, что они намеревались приняться на злое дело, и с тем поручик Борисов отправился к своему месту, после того вскорости слышно было о возмущении в Черниговском пехотном полку (выделено мною – РД), тогда и более я слышал раскаяния их».

Думаем над этим отрывком и пытаемся сопоставить и сделать выводы. У нас есть два подтверждения о том, что Тютчев собирался действовать. Рассказ о том, что «все вместе они раскаялись» - скорее всего рассказ для следствия. Мы можем думать о том, что в момент приезда Тютчева совещающаяся тройка (или четверка вместе с Зарецким) все еще не знают о восстании Черниговского полка (хотя на дворе, по-видимому, УЖЕ четвертое января) – о восстании они узнают «вскоре» (непонятно, то ли сначала просто о восстании, то ли о том, что восстание уже закончилось) и тогда сильнее раскаиваются – может быть, раскаиваются в том, что отказались пойти восставшим на помощь? А что, если их отказ был связан как раз с тем, что первоначально они не поверили и недостаточно доверяли Андрею Борисову? Вспомним еще раз – Лисовский, Зарецкий и Тютчев Андрея не знают, Громницкий его не видел давно, Андрей действует не по поручению руководства тайного общества. Тютчев в итоге соглашается с тем, что он был не против восстания - при этом он явно хватается за довольно выгодную ему трактовку Зарецкого и добавляет (19 том, поэтому уже в нормальной орфографии): «…я действительно приглашал вывесть им верные роты, но они уговорили меня таким образом: «Неужели ты не видел своего заблуждения?» тогда мы все тут же раскаялись, я им сказал: «Я вижу, что мы должны навсегда погибнуть от нашего необдумания».

Теперь я оторвусь от следственных дел и сделаю небольшое лирическое отступление по поводу действующих лиц. Алексей Иванович Тютчев – к нему как-то принято относиться не слишком серьезно, вот и Нечкина в своей ранней монографии указывает: «горький пьяница, совершенно безграмотный» - типа, что с него взять-то. Признаюсь, мне эта характеристика кажется однобокой и несправедливой. По всем источникам видно, что к Тютчеву вообще и все время – товарищи по обществу, рядовые в полку, будущие крестьяне в селе Курагино и проч. – очень хорошо относятся, несмотря на все, так сказать, упомянутые особенности. Потому что – легкая душа: он и пить, он и петь, он со всеми дружен – и с Борисовым, и со Спиридовым, и с Муравьевым, он с легкостью необыкновенной организует эту «встречу цивилизаций» и выступает посредником.
Его вон соратники по партии, братья-славяне первоначально чуть ли не убить хотели – за то, что разболтал не в меру и превысил полномочия – но ведь не убили же, потому что ну нельзя на него долго и всерьез сердиться. Он не унывает, он прямо из крепости ухитряется нелегальными путями передать письмо в свой полк и пишет, что наверное всех скоро освободят (оптимист) – и при этом за вот этими безграмотными письменами как-то не обращают внимание на то, что он вообще-то очень достойно держится. И себя защищает не без ума, и другим в окрестностях старается не нагадить; на него показали – дескать, собирался выводить роты, он признает это, но при этом пишет «все вместе раскаялись» и поясняет здесь же «к Спиридову я не поехал», потому что думал, что Спиридов должен был «выехать в Саратовский полк для окончания сдачи роты» (врет, и мы это увидим – а отмазка грамотная и удобная). Он, Тютчев, не знает Андрея Борисова – зато он единственный из совещающихся, кто хорошо знает Сергея Муравьева – возможно, поэтому он со всей силой своей разгульной души рвется на помощь. И когда годы спустя он приходит к Михаилу Бестужеву и говорит – напиши песню, как мы шли умирать вместе с Муравьевым – это его личная, персональная боль и горечь от несбывшегося – как мы шли и не дошли, должны были помочь – и не помогли, должны были умереть вместе – и вот почему-то живы…

Что же думают остальные… очень хитрый человек – Николай Федорович Лисовский. Настолько хитрый – что потом на поселении сумеет выжить – впрочем, недолго - в краю вечной мерзлоты, в Богом забытом Туруханске, и даже организовать там прибыльную торговлю (вот эта, наверное, «коммерческая жилка» в нем очень заметна). Настолько хитрый – что ухитряется единственный из этого Пензенского полка получить только седьмой разряд – на протяжении всего следствия он представлял все дело так, что он тут человек случайный, только и мечтал, как бы удалиться – он сумел отмазаться и от крестиков, и от восстания, и от пропаганды, по какой-то непостижимой причине следствие ему поверило – хотя со стороны прекрасно видно, что он замешан ничуть не меньше своего же товарища Громницкого (заработавшего второй разряд), разве что Громницкий в общество вступил пораньше. Поведение Лисовского на следствии – скорее неприятное, он упорно пытается не просто выжить – а выжить немножечко за чужой счет, аккуратно подставляя то Спиридова, то еще кого-то из соратников; нет, до фантазий Александра Викторовича Поджио ему далеко, но все-таки… (при этом он-то, в отличие от Поджио, ни разу не истерик)… поэтому очень сложно сказать, что там в голове у Лисовского, и не он ли автор хитрого плана «давайте обманем Борисова, скажем ему, что пойдем – а сами не пойдем» (вспомним, в самом деле Громницкий вроде бы тоже колебался, но потом примкнул к Лисовскому).

Но едва ли не самый загадочный человек в этом раскладе – Петр Громницкий. То, что он не случайный человек в движении – это очевидно – он из числа первых славянских членов, давно связан с Петром Борисовым – а тот, надо сказать, случайных людей не набирал, исходный кружок Петра оказался по факту людьми в основном очень крепкими и верными. То, что Громницкий не трус – мы знаем из его последующей жизни: он не побоялся стать секретарем Лунина, занимался переписыванием и распространением его работ (и, конечно, не только потому, что ему лишний раз писать захотелось – вероятно, он в той или иной степени разделял идеи Лунина и само его стремление дразнить медведя. Правда, мы знаем и о том, что Громницкий на допросах по делу Лунина не выдержал и сказал лишнего – за что его Лунин сурово порицал в письме к Волконским: «Негодяй проболтался. Если представится случай, скажите ему, что я им недоволен. В то же время пошлите ему прилагаемые 25 рублей – от вашего имени – ибо он наверняка без копейки». Видела я эти показания Громницкого – в принципе, ничего такого сверхстрашного он там не показал, но в глазах Лунина, который и в 1826 году имен не называл вообще (кажется, почти единственный из подследственных) это уже было слишком много. Каюсь, я не люблю Лунина – он, конечно, герой и все такое, но к окружающим его людям относился как-то… потребительски, можно так сказать? Вот это снисходительно-пренебрежительное – ну вы там передайте ему 25 рублей – хотя из следственного дела Громницкого видно, что тот еще раньше просил у Лунина денег в крайней нужде, и тот ему отказал со словами «вот как раз сейчас ничего нет» (что такое 25 рублей для Лунина – и для Громницкого, это совершенно несоизмеримые суммы). Вот мне неприятен этот тон Лунина в отношении Громницкого – и здесь я целиком на стороне последнего.

Итак, этот человек не трус и не верноподданная овечка (я видала и его последующую переписку с официальными инстанциями – ой, он и после второго ареста не стал верноподданной овечкой). Он вообще, похоже, тихий – Петр Громницкий – если можно слышать голос следственного дела, то вот его голос – тихий, эдакий армейский интеллигент. Он рисовать с детства мечтает – но по недостатку средств в семье его отдают в кадетский корпус (как почти всех этих прочих славянских юношей), потом в Петровском заводе будет брать уроки у Николая Бестужева. А еще – в отличие от прочих соратников по партии, он человек не просто верующий, а церковный (отметим, что в эти времена еще нет атеистов в нашем сегодняшнем понимании, но, конечно, восприятие религии и церкви может быть разным, многие из руководящих славян – по крайней мере деисты-вольтерьянцы и антицерковники, это заметно и по следственным делам, и по переписке, и по позднейшим мемуарам). А вот Петр Громницкий - это выделяет его именно в этой среде - потом, в Петровском, будет чтецом в церкви, и уже на поселении пишет иконы – отчасти, конечно, для заработка – но вероятно и не только. Есть смутное предположение, которое отчасти можно проследить по следственным делам, что Громницкий – наряду с собственно Петром Борисовым и Ивановым – был в числе тех, кто не очень доволен объединением двух обществ, он публично не высказывается, но заметно, что он в числе скептиков. Возможно, он в душе не хочет и не может расстаться с красивыми идеями о всеобщей славянской федерации, моральном самосовершенствовании и прочих первоначальных тезисах Славянского общества. Возможно, и непривычные идеи военной революции ему не по душе (так можно предположить из его следственного дела настолько – насколько можно доверять следственному делу). Если так, то, возможно, его нежелание действовать – своего рода тихий саботаж против «новых порядков» и «нового руководства». С другой стороны, мы знаем о том, что Борисов и Иванов тоже были в числе скептиков (а штатскому Иванову и вовсе по новым правилам полагалось не быть в объединенном тайном обществе) – но именно они-то в условиях опасности ни разу не колеблются, не занимаются разборками на тему о том, кто здесь главный и кого тут раньше стояло, а быстро и решительно пытаются делать все, что от них зависит. Но люди разные, и Громницкий, возможно, решает для себя иначе.

Возвращаясь к его показаниям – что это, собственно, за «1826 год», когда бы якобы успели приготовить солдат? (у нас ведь на дворе уже начало 1826 года). Из дальнейшей разборки легко выясняется, что речь идет о том самом плане восстания летом 1826 года, о котором мы говорили в статье «Запорожцы пишут письмо турецкому султану» - изначально это план действий Васильковской управы, который был согласован с Трубецким, а затем и с Пестелем, и объявлен также славянам на Лещинских лагерях. Смотр корпусов, когда предполагалось начать объединенное восстание, должен был быть в мае 1826 года – эта дата зафиксирована в показаниях Сергея Муравьева и ряда других участников, часть славян почему-то запомнила «в августе 1826 года» и даже «в сентябре 1826 года» - но, в общем, еще не сейчас, никак не в январе. И поэтому – наши войска еще не готовы, мы не будем действовать, потому что действовать не с кем и нечем. Отметим, что ровно подобные же мотивы выдвигали порой в Петербурге члены Северного общества накануне восстания 14 декабря: на Севере Трубецкой и Рылеев также объявили членам «план 1826 года», и когда Междуцарствие и переприсяга спутали планы заговорщиков, то люди стали отказываться именно с формулировкой – «а мы же готовились на полгода позже». Однако там же в статье «Запорожцы пишут письмо…» мы говорили и о том, что в сущности для строевого командира нет никакой необходимости вести какую-то специальную подготовку и агитацию: достаточно просто человеческого отношения к солдатам своей подчиненной части, а дальше – прямой приказ. Из донесений по первой армии (когда начинают расследовать «дело о пропаганде» и «нравственное состояние в Третьем пехотном корпусе») мы видели, что следствие не нашло следов «преступной агитации» в ротах «Тютчева, Громницкого, Лисовского», однако что все нижние чины весьма сожалеют о взятых из полка офицерах, «особенно о Тютчеве и Громницком» (интересно, что Лисовский в этом списке не фигурирует) и говорят, что они «были для них весьма хороши». Итак, Громницкому на самом деле вовсе не нужно какой-то особенной подготовки для того, чтобы вывести свою роту – и то, что это говорится про план 1826 года – скорее всего отмазка, но только уже (как мы увидим дальше) не для следствия, а для «партийного руководства».


Резюмируем еще раз:
- информации о восстании и о подавлении восстания Черниговского полка у пензенских офицеров по-прежнему нет, хотя на дворе уже, по-видимому, 4-е января
- Тютчев, Громницкий и Лисовский сказали Андрею Борисову, что выведут свои роты и отправили его обратно в 8-ю артбригаду ожидать сигнала
- при этом, вероятно, Тютчев действительно собирался выступить – а Громницкий и Лисовский предположительно этого не хотели и после отъезда Андрея попытались уговорить Тютчева отказаться от его затеи. Мотивы их не очень понятны – но, скорее всего, далеки от верноподданных.

И тогда Тютчев (он не может не понимать, что они не просто отказали Андрею, что по их словам в 8 артбригаде их будут ждать) делает то, чего, по-видимому, крайне не хотели делать Громницкий и Лисовский. Тютчев разворачивается и едет в Красилов. И возвращается (кажется, уже на следующий день – 5-го января) с тяжелой артиллерией: по зафиксированной следственными делами последней сцене Михаил Матвеевич трезв, решителен и очень зол.

(окончание следует. Действие третье – Громницкий, Лисовский, Тютчев, Спиридов)
Tags: декабристы
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 2 comments