Category: литература

Девятнадцатый век

Мой девятнадцатый век (не-имперская история России). Архив всех исторических записей этого журнала

Мой девятнадцатый век: не-имперская история России.
Каталог ранее выложенных статей, заметок, документов и материалов.
От декабристов до "Народной воли"


Дополняется.
(некоторые статьи и заметки по тематике попадают в два подкаталога)

Collapse )
Collapse )
Collapse )
Collapse )
Collapse )
Collapse )
Collapse )
Collapse )

P.S.Для любителей моих исторических заметок: реклама каталога в дружественных журналах всячески приветствуется.
девятнадцатый век 1

Рекомендую монографию

Рекомендую монографию
Мария Панькина. "Ночь после битвы" (дегаевщина и кризис в партии "Народная воля").
Автор - аспирантка истфака МГУ. Книжку я только что дочитала. Отличное историческое исследование без всяких современных рассуждений про ужасных кровавых террористов. Автор сочувствует народовольцам, но при этом, что характерно, не учит их жизни и не рассказывает о том, как они должны были правильно поступать. Хороший русский язык, внятное изложение, хороший научно-справочный аппарат. Давно не читала таких удачных современных монографий.
Издательство Common Place (несистемное независимое издательство).
Даже удивительно, что это издано в 2018 году :))
Английский лорд тебе товарищ

Пристраиваю книги в хорошие руки :)

Народ, никому случайно не нужно собрание сочинений Киплинга (6 томов в русском переводе) новое в отличном состоянии? Стоит у меня без дела, кем-то подарено.
Это я по случаю ремонта начала разбирать книжные шкафы и полки.

Выбрасывать жалко, заниматься продажей некогда, а мне не нужно - не любитель, признаться.
Своим бы отдала. Если желающих не найдется, пристрою в соседнее кафе - у них там книжная полка вроде буккроссинга. Но жалко.

(а вообще сегодня целый мешок книг вынесла просто "на лавочку" - таких, которые вряд ли пристроишь, во всяком случае в быстром темпе)
Английский лорд тебе товарищ

Все пишут про Солженицына...

В связи с его юбилеем.
Я тоже напишу про Солженицына.
Я не люблю Солженицына. Отчасти примерно по тем же причинам, по которым я не люблю Льва Толстого. Тяжелый вычурный язык (попытки нарочитого "опрощения"), зашкаливающий пафос, склонность к философствованию и морализаторству. Совершенно мимо меня.
При этом мне нравится у него несколько вещей. Небольшие вещи - "Один день" и "Матренин двор". И да, внезапно "Раковый корпус". Возможно, тут просто такое эмоциональное попадание, задело личное. Но "Раковый корпус" - он очень... про людей, про человеческие судьбы. В нем нет пафоса и попыток создать "глобальное полотно" - то, чего я терпеть не могу. Вот люблю эту вещь.
"В круге первом" - даже не знаю, какую редакцию читала (какая издавалась в девяностые годы?). Вот те куски, которые опять-таки про людей, про этих заключенных в шарашке, про их жен - оно неплохо и читабельно. Там, где начинаются Сталин-Абакумов-судьбы-мира - туши свет. Читать невозможно.
Романы из цикла "Красное колесо" (опять-таки, не знаю, какая редакция) - тут меня просто тошнит от всего, и от языка, и от концепции и позиции автора. Сколько-то первой части прочла и бросила. Ну и в целом взгляды Солженицына - монархиста и русского националиста - мне, мягко говоря, не близки.
"Архипелаг" я тоже прочесть не смогла. Я помню, как мои родители тайком читали его в самиздате под одеялом, им дали пачку слепой машинописи - какая-то там пятая копия, и вот они за одну ночь пытались это прочесть, а мне дать отказались. Мне было лет пятнадцать. Возможно, если бы я прочла это в самиздате в пятнадцать лет, на меня бы это и произвело впечатление. Но я это читала уже в начале 90-х, когда "Архипелаг" впервые был издан официально (его довольно поздно издали, по сравнению с другими извлеченными из столов произведениями эпохи Перестройки) - и даже до конца не осилила. К этому времени уже вышло достаточно и художественной, и документальной литературы, и публицистики на тему - так что мне с только что полученным историческим образованием были очевидны и многочисленные баги Солженицына, и в сочетании с рыхлой структурой и тяжелым языком - в общем, ни на научное исследование, ни на художественное произведение не тянет, только на плохую публицистику. Солженицын, конечно, изрядно подфартил малограмотным сталинистам огромным количеством непроверенной информации, ошибок и преувеличений в своем труде. В общем-то это нельзя ставить ему в вину: в его время у него не было доступа к массиву документальных источников, как умел, так и написал. Но удивительно то, что люди не понимают, что "сталинские репрессии" - это колоссальный документальный массив, а вовсе не один "Архипелаг".
Но, конечно, я уважаю его гражданское мужество - говорить в ту эпоху, когда нельзя было говорить; и его роль как общественно-культурное явление 20 века. Естественно, я это ценю.
Но писатель в целом совершенно не мой.
Девятнадцатый век

Видок Фиглярин...

...назначили меня тут внезапно на игру "Три дня" игротехническим Булгариным :)
и я спешно пытаюсь за оставшиеся три дня хотя бы немного въехать в матчасть - ну, насколько время и силы позволяют. То есть в общих чертах-то я, конечно, в курсе, но произведений Булгарина никогда не читала и подробностей не знала.
Читаю урывками - какие-то письма, куски мемуаров его, о нем, донесения в III отделение...
и вот что я скажу.
До чего же отвратный мужик!
Ну то есть вот предпринимались все эти попытки реабилитировать Булгарина... нет, не потому отвратный, что писал в III отделение. И не потому, что ругался с Пушкиным.
Я даже вербализовать эти впечатления пока что не могу. Но вот это ощущение беспринципного циника, оно какое-то очень гадостное.
Хотя перо бойкое и читать местами небезинтересно.
Девятнадцатый век

Стихи Густава Олизара.

Внезапный граф Олизар. Пару недель назад я по просьбе сотрудницы Литературного музея в Крыму mirra_indoril, которая делала доклад о жизни Олизара в Крыму, сделала подстрочники нескольких стихотворений Густава Олизара, вот из этого сборника:
https://polona.pl/item/spomnienia-gustawa-olizara-z-2,NTIxMDIxMjQ/12/#info:metadata
(формат чертовски неудобный, но в другом формате в сети не нашлось).
Стихи были написаны Олизаром около 1824 года во время его пребывания в Крыму, а изданы только в 1840 году в Вильно.
Переводчик поэзии из меня, прямо скажем, никакой, даже подстрочники получаются плохо. А у Олизара довольно архаичный язык, и переводить его ахи и вздохи было, признаться, сложновато. Поэтому получилось... ну, то что получилось. Тем не менее не показать жалко, так что показываю. Все стихи, конечно же, обращены к его прекрасной Лауре - то есть к Марии Раевской-Волконской.

Collapse )
Английский лорд тебе товарищ

Жизнь Марии Кюри глазами ее дочери Евы

Из литовского санатория я позорно сперла книжку :)) там было что-то вроде библиотеки: в комнатах отдыха стояли полки с книгами на разных языках, в свободном доступе. Подбор книг местами был забавный: такое ощущение, что туда свалили старье-неликвид из старых советских библиотек, какие-то альбомы "Женщины-ударницы Белгородской области", книги из серии "Библиотека рабочего романа", романы каких-то африканских коммунистов... копаясь в этом старье, я нашла внезапно отличную вещь: художественную биографию Марии Кюри-Склодовской, написанную ее младшей дочерью, Евой Кюри.
И стала ее читать. А поскольку не успела дочитать в санатории, то совершила неожиданный поступок - сперла книжку, поскольку за этими книжными полками явно никто не следил. Справедливости ради, я туда поставила на полку свою книгу - детектив Агаты Кристи, так что совершила, можно сказать, бук-кроссинг.

А хочу пока написать вот о чем.
Хочу привести несколько длинных цитат, которые мне резанули глаз, потому что... ну, в общем, это интересный пример того, как меняется восприятие в обществе. Итак, Мария Склодовская, только что невероятными трудами закончившая Сорбонну, выходит замуж за Пьера Кюри. До этого момента девушка не слишком заморачивалась организацией быта и домашнего хозяйства, вернее - совсем не заморачивалась. Она мечтала получить образование и пробиться в науку, и кто-то из польских девиц в Париже ехидно замечает, что "панна Склодовская даже не знает, как варить бульон". Но вот все меняется. Далее цитирую Еву: "Пьер жил во имя идеальный цели: заниматься научными исследованиями бок о бок с любимой женщиной, живущей теми же интересами. Жизнь Мари сложнее: помимо любимого труда на нее падают все будничные, утомительные обязанности замужней женщины. Теперь она не может пренебрегать материальной стороной жизни так, как в свои студенческие годы. Первой ее покупкой после возвращения с каникул была счетоводная тетрадь в черном переплете с многозначительной надписью золотыми буквами "Расходы" (...) Беда в том, что надобно вместить в двадцать четыре часа все утомительные дела на данный день. Большую часть времени Мари проводит в лаборатории института, где ей отвели собственное место. Лаборатория, конечно, счастье! Но ведь там, на улице Гласьер, нужно убрать постель, подмести паркет. Надо, чтобы у Пьера было в полном порядке платье и приличная еда. А прислуги нет... Мари встает очень рано, чтобы сходить на рынок, а в конце дня, возвращаясь под руку с Пьером из института, заходит к бакалейщику, к молочнику. Где те времена, когда беспечная мадемуазель Склодовская не ведала таинственных ингредиентов для приготовления бульона? Мадам Кюри считает долгом чести это знать! Как только вопрос о замужестве был окончательно решен, вчерашняя студента стала тайно брать уроки кулинарии... (...). Научилась жарить картофель и цыплят и честно готовит кушанья для Пьера, а он - сама снисходительность, да к тому же так рассеян, что даже не замечает ее стараний. (...) Какой был бы удар, если бы ее свекровь-француженка в один прекрасный день, взглянув на неудавшийся омлет, спросила, чему же учат варшавских девушек? Мари читает, перечитывает поваренную книгу, добросовестно делает на полях отметки, описывая в строгих научных терминах свои опыты, провалы и удачи... (...) Восемь часов на научные исследования, три на домашние дела. Но это еще не все. Вечером, расписав ежедневный бюджет по рубрикам с пышными названиями "расход на мужа", "расход на жену", Мари Кюри садится у дощатого стола и самозабвенно готовится к конкурсу на звание преподавателя".

Пропустим несколько страниц: далее Ева описывает, как супруги наткнулись на мысль о радиоактивных веществах и начали свои работы. Работать им пришлось в трудных условиях: практически без денег, без нормального лабораторного помещения, в заброшенном холодном сарае с протекающей крышей. "В первый год они работают совместно над химическим выделением полония и радия, добывают радиоактивные продукты, а затем измеряют интенсивность их излучения. Вскоре оба супруга находят более целесообразным действовать раздельно. Пьер стремится уточнить свойства радия, изучить новый металл. Мари продолжает переработку руды, чтобы получить чистые соли радия. При этом разделении труда Мари избрала мужскую долю, взяв на себя роль чернорабочего. В сарее - ее супруг, весь поглощенный постановкой тонких опытов, во дворе - Мари с развевающимися по ветру волосами, в старом, запыленном и сожженном кислотами фартуке, окруженная клубами дыма, разъедающего глаза и горло, и выполняющая функции целого завода. "Мне приходилось обрабатывать в день до двадцати килограммов первичного сырья, - пишет она, - и в результате весь сарай был заставлен большими химическими сосудами с осадками и растворами; изнурительный труд переносить мешки, сосуды, переливать растворы из одного сосуда в другой, по нескольку часов подряд мешать кипящую жидкость в чугунном котле..."

В это время у супругов Кюри уже есть дочь, пока одна. И вот так описывает младшая дочь взаимоотношения в семье. Когда вечером уставшие супруги возвращаются домой из сарая, Мария бежит заниматься ребенком. "Если Ирен вечером не чувствует матери около себя, она без устали зовет ее тем "Мэ!", которое навсегда заменит у нее слово "мама". Тогда Мари, уступая маленькому четырехлетнему деспоту, взбирается на второй этаж, усаживается у изголовья дочки и сидит в темноте, пока детский голосок не перейдет в ровное дыхание. Только тогда она спускается вниз к Пьеру, уже проявляющему нетерпение. Несмотря на всю мягкость своего характера, он до такой степени привык к постоянному обществу жены, что малейшее отклонение от этого мешает ему сосредоточиться. Стоит Мари чуть дольше задержаться, как он встречает ее горьким упреком: "Ты только и занята ребенком!"

Заметим, что Ева, по-видимому, воспринимает все вот это описанное семейное "разделение труда" вполне нормально, ей тут ничего не жмет и не режет. Совершенно нормально, когда женщина-выдающийся ученый одновременно делает научные открытия, делает всю черновую работу в лаборатории, ведет все домашнее хозяйство, семейный бюджет, занимается ребенком - а ее "мягкий рассеянный гениальный муж" при этом оставляет себе "тонкие исследования", витает в облаках и горько упрекает супругу за недостаточное к нему внимание. И это, заметим, идеальная по тогдашним временам семейная пара. Любящая! Увлеченная! Пьер женился на Мари в первую очередь потому, что у нее с ней общие научные интересы. И в придачу к товарищу по работе заодно получает, конечно же, лаборантку, домработницу и няньку. Для всех все нормально. Для Марии, по-видимому, тоже. А вам с высоты сегодняшнего дня - как?
Девятнадцатый век

Я тем временем вчера дорвалась в библиотеке до "Междуцарствия в переписке членов царской семьи".

Ну когда-то читала, конечно, подзабыла.
В очередной раз задумалась про личность Константина Павловича. Вот это такой интересный пример человека, испорченного и развращенного воспитанием и ролью сначала наследника, а затем мини-тирана. Он исходно, в сущности, не самый плохой человек. Да, грубый, взбалмошный, с трудным характером - но при этом широкая душа, он по-своему честен и искренен, он вообще гораздо лучше своих венценосных братьев: лицемерного трусливого Александра и жестокого подлого Николая.
И своих подданных он, кажется, совершенно искренне любит и совершенно искренне заботится о них и о вверенной ему территории. Как может, так и любит, как умеет, так и заботится. И совершенно искренне не понимает, что с ним не так и почему подданные не отвечают ему взаимностью.
Очень такой... яркий пример того, как неограниченная власть развращает и уродует человека.
Английский лорд тебе товарищ

Стихи с игры "Свободная зона"

Сюда еще не вешала. А стихи и вне игры прекрасны.
Предсмертные стихи журналиста Андре Лелю, расстрелянного в гестапо.
Автор Кервен bronislavna

Для своей жены, журналистки Жаклин Реналь:

Когда скандал – твое амплуа, ничто на свете не будет чисто.
… А в этом городе нет ни Шуа… И весь он – тема для фельетониста.
А это – рубрика не твоя - принцесса издательского процесса.
Прекрасна ты, возлюбленная моя. Свежа, горяча, как лист из под пресса…

Сколько время? Два еврея…
Город скалится натужно.
Если зажигают звезды
Все мы знаем: это нужно.

Над домом – полчища воронья и смерть надевает свои перчатки.
Прекрасна ты, возлюбленная моя, и нет в тебе ни одной опечатки.
И я теперь расплескать боюсь, или испортить вдруг алкоголем
Весь этот тройственный наш союз: мы с тобой и с Шарлем де Голлем…

Верстки, версты – путь недолог.
Что не новость – то некрОлог.
Трое сбоку. Взгляд как ножик.
Ваших нет – и наших тоже…

Ты пряма, как первая в жизни статья, ты зубаста, любого заткнешь за пояс.
Прекрасна ты, возлюбленная моя… Сегодня утром я сяду в поезд.
Дрогнут вагоны и путь прямой умчит меня в направлении лета.
…На столике рядом с окном – письмо. И штамп «оплачено» на билете.

Да, никто из нас не витязь
Червы, трефы, veni vidi…
В кружке больше нет вина –
Дальше только… тишина.

И еще одно:

Памятный с детства старого дома абрис…
…И холодеют ноги.
Мама, я знаю, ты хотела, чтоб этот адрес
Был на слуху у многих.

Это домашний спектакль. Пятый акт, последняя сцена.
Скоро раздастся выстрел.
Мама, я знаю, этот паркет очень ценный…
Сложно его очистить.

Здесь на стене как прежде – картина: на блюде
Гордо проносит голову Саломея.
…Мама, я знаю, так больно больше не будет.
Будет еще больнее.

Камни стены холодные спозаранку...
Реет рассвет, как знамя.
Мама, я знаю, важнее всего – осанка.
Мама, я это знаю.

И в качестве послесловия стихи Жаклин Реналь - единственной выжившей из всей редакции (автор стихов Ханна):

Моей редакции - моим любимым - посвящается.

Что ты скажешь теперь одна среди этих стен,
Если больше ваши слова не запрещены?
Здесь за несколько лет обсудили множество тем,
От которых сердце по-прежнему так щемит.

Майский выпуск. День ландыша. Линия Мажино.
Будет служба в соборе. Тепло. Всё цветёт кругом.
Мало кто из местных затронут "странной войной".
За горами бомбили. Но что вам до этих гор?

Вот в кафе у приёмника выстроилась толпа.
Мэр сказал, если что, он сам бы пошёл на фронт.
Двести тысяч пленных. Лион, сообщили, пал.
Вы в газете пока справляетесь - впятером.

Дорожают продукты. Зато объявили мир.
Правда, о поражении бормотал Петен.
Ладно б радио... Что-то стало не то с людьми.
Город ждёт солдат, своих. Но придут - не те...

Эти, в чёрном, твердят вам что-то про саботаж,
Хоть газета печатает за приказом приказ.
На столе - расписка: виновных найдёшь и сдашь.
Остаётся надеяться, что никто не предаст.

Вышел новый приказ - о ношении жёлтых звёзд.
Двое ваших - евреи. Им точно пора бежать...
К вашим окнам теперь прибиты доски внахлёст.
И никто не увидит нового тиража.

...Ты вернулась в город - узнать, что они мертвы.
И о каждом ни строчки не было в новостях.
Пустота пробирает - и хочется в голос выть.
Ты надеешься, что за это тебя простят.

Будут слёзы мешаться с вином. Но на третий день
На дверях типографии забелеют листы:
"Для газеты. Работа: верстальщик, корреспондент".
Этот дом не должен оставаться пустым.
Английский лорд тебе товарищ

Культура Франции 1930-начала 1940-х годов (статья Любелии для игры)

Даю ссылки на коммьюнити. Написала статью Любелия lubelia для игры "Свободная зона"
часть 1: https://france1940-1944.livejournal.com/10753.html
часть 2: https://france1940-1944.livejournal.com/11052.html